СЕРДЦЕ МАТЕРИНСКОЕ

Из депо Настасья вышла перед вечером. Она пересекла линии тупиков с чахлой, перепачканной мазутом полынью меж растрескавшихся шпал и спустилась по откосу насыпи к заросшей осокой и кувшинками старице.
Раскинувшийся до дымчато-сизой гряды леса у горизонта луг, пестрый от разнотравья и полевых цветов, освещали косые лучи заходящего солнца. Вдали за старицей белели саманные хаты утопающего в садах хутора. К нему, огибая курган с торчащей на нем геофизической вышкой, бежала через луг протоптанная белесая тропинка.
В зарослях осоки Настасья увидала стрелочника Михеича, своего соседа и сослуживца: он сидел на носу бугристой от долголетних просмолок плоскодонке и удил рыбу. На нем была линялая сатиновая рубаха навыпуск, засученные выше волосатых икр штаны из чертовой кожи и до лоска замасленный картуз, надетый козырьком назад. Из-за борта лодки торчали сморщенные голенища сапог, из которых, выкатив сонные глаза, высовывались зубастые пасти двух щук.
Настасья хотела было окликнуть стрелочника, но поплавок, спокойно до этого покачивавшийся на ленивых волнах среди кувшинок, вдруг резко ушел под воду. Леска натянулась, как тетива лука, изогнув дугой конец бамбукового удилища. Стрелочник вскочил, вытянул напряженную шею, крякнул и подсек трепещущегося полосатого окунька, оранжево сверкнувшего на фоне голубого вечернего неба плавниками.
Когда сосед снял рыбу с крючка и обернулся, чтобы бросить ее в одно из голенищ, на лице его сияла широкая счастливая улыбка.
—    И все-то тебе, старому, в радость…— сказала Настасья, покачав головой.
Стрелочник поднял на нее глаза и прищурился — на висках его веером собрались морщины, за выгоревшими на солнце ресницами задорно сверкнули быстрые, с лукавинкой глаза.
—    А-а, это ты, Настасья…— протянул он.— Погоди, я перевезу, чего тебе кругом ходить…
—    Да уж я и берегом дошла бы,— отозвалась Настасья, нагибаясь, чтобы снять башмаки и добрести по песчаному дну к лодке босиком.— Сколь гляжу я на тебя, сосед, все диву даюсь, во всем тебе радость, — повторила она, усаживаясь на корме и оправляя нэ коленях черную шерстяную юбку.
Стрелочник, вгонявший ударами коричневой мозолистой ладони весла в уключины, выставил из-под прокуренных усов желтые неровные зубы к весело подмигнул Настасье.
—    Мы, Мигушкины, таковские! Живые… Нельзя человеку в вечной печали пребывать: он от того либо сохнет, либо на себя руки накладует, либо вроде полыня горьчиной напитует-ся — и себе и людям в тягость-
Настасья промолчала, затаенно, прикрыв рот ладонью, вздохнула, вытерла концом платка, повязанного узлом под подбородком, сухие, слегка запавшие губы в сеточке мелких темноватых морщинок.
—    Ты рано что-то седни… — сказал сосед, налегая на весла.— Случилось что или по какому делу отпросилась?
На станции загудел паровоз. Настасья переждала, пока стих прокатившийся над старицей заунывный звук, и, глядя, как, уплывая за корму, то тонут, то всплывают на поверхность пруда глянцевые листья кувшинок с тугими семенными маковками, ответила:
—    Отпросилась я пораньше, день у меня такой… Аннуш-кин… Прибраться надо, пирог испечь… может, дай бог, придет кто в гости.— И с деланным огорчением, но явно в душе довольная, поджав губы, добавила: — Хлопоты…
Стрелочник сложил весла. Лодка, прошуршав днищем по песчаной отмели, мягко ткнулась носом в берег и вздрогнула.
—    Она что ж у тебя, никак приехала? — спросил сосед.
—    Нету, не приехала…
—    Письмо, стало быть, прислала?
—    И письма нету… А день-то ведь ее, двадцать годов ей сегодня исполнится.
Стрелочник удивленно вскинул брови, пожал плечами, но ничего не сказал. Настасья, расставив руки, чтобы не упасть, молча прошла, покачиваясь, по шаткому днищу лодки на нос, высадилась на берег.
—    Спасибо, сосед,— поблагодарила она и, невесело улыбнувшись, произнесла: — У нас ведь всегда в этот день шумно было, когда Аннушка дома жила…
Надев башмаки, Настасья одернула кофту, поправила съехавший на сторону платок и побрела через луг к хутору.
Тянувший от леса ветер обдувал ее раскрасневшееся при ходьбе лицо, нес над лугом пушинки одуванчика, медовый запах полевых цветов. Стремительно и низко летали вокруг Настасьи стрижи, то обгоняя ее, то скрываясь за кустистой посадкой прибрежного лозняка: гудела, кружась над головой, назойливая мошкара. Совсем рядом, где-то в высокой траве, свистел перепел.
Настасья отстраняла летящие в лицо пушинки, щурила и прикрывала маленькой ладонью от слепящего солнца глаза, думая об Аннушке. Аннушка, как вышла замуж и уехала в другой город, не прислала ей ни одного письма. И Настасья давно уже истомилась в ожидании весточки от дочери. Каждое утро с надеждой в печальном материнском взоре встречала она почтальона, проезжавшего на велосипеде мимо ее двора, не раз ходила на почту справляться: не затерялось ли письмо от Аннушки? А сколько ночей провела Настасья без сна в думах о дочери! Сколько перемыслила, сколько тревог себе выдумала — не счесть! Покажется вдруг ей среди ночи, что болеет Аннушка, оттого и нет от нее писем. И тогда глухой болью заноет материнское сердце и бросит Настасью в жар или холод. Сядет она у окна и проплачет, пока хватит слез. А утром, едва забрезжит рассвет, заспешит в город, на станцию, дождется на крылечке, когда откроются двери почты, и первая, потеряв от волнения голсс, подойдет к окошечку. Но все напрасно…
На станции у семафора снова загудел паровоз. Настасья обернулась и обвела задумчивым взглядом раскинувшийся на холме городок. Окна домов багрово пламенели, отражая закат. Невольно Настасья отыскала глазами белое здание сельскохо-
вяйствениого техникума, где прежде училась Аннушка, вздохнула и побрела дальше.
У самого хутора ей под ноги ветер выкатил на тропинку смятую бумажку. Настасья нагнулась и подняла ее. Это был пустой конверт. Настасья смотрела на размытые дождем чернильные строчки адреса, и ей подумалось, что, может быть, хоть в такой знаменательный день Аннушка прислала письмо или телеграмму. И сразу же пришла другая, беспокойная мысль: Аннушка приехала и ждет свою мать на крыльце запертой хаты…
Настасья прибавила шаг. Путь тропкой показался ей долгим, и она свернула напрямик лугом, путаясь юбкой в траве, сбивая с цветов желтую пыльцу, вспугивая сердито жужжащих шмелей. Из-под ног, фуркнув, вылетел перепел; Настасья вздрогнула и остановилась. Перепел камнем упал поодаль, и трава в том месте, где он скрылся, уже перестала качаться, а она все стояла и не могла понять, отчего вдруг очутилась посреди луга. Она повернула назад, выбралась на тропинку и тут только вспомнила, почему свернула напрямик.
К себе во двор Настасья вошла, когда уже стемнело. Отполыхав, погасла вечерняя заря, и все небо, нахмуренное и посиневшее, словно сморщилось от старости, покрылось мелкой рябью туч. Ни письма, ни Аннушки не было.
Настасья ощутила во всем теле слабость, неожиданно дали о себе знать натруженные за день ноги. Она устало опустилась на нижнюю ступеньку крыльца, положив на колени свои морщинистые руки, с искривленными от многолетней стирки ревматизмом пальцами, выжидающе стала глядеть в сторону хуторской околицы. Она сидела у запертых дверей собственной хаты, словно чужая, ссутулившись, маленькая, огорченная, и в ее разболевшейся голове одна печальная мысль сменяла другую, еще более тягостную и горькую.
Разве могла Настасья предположить, что так круто повернется ее судьба и ей одной доведется на старости лет коротать свой век? Была семья — муж, сын, дочь, была жизнь, заполненная трудом, заботами и радостью, и вот — одиночество… Погиб на войне сын. заболел и умер муж. Осталась одна дочь, последняя отрада Настасьи в жизни, но и га уехала невесть куда, не подумав о матери, не спросив ее совета, не пожалев ее старых седин…
А знает ли Аннушка, сколько бессонных ночей провела Настасья у ее колыбели? Помнит ли бледное от тревоги лицо матери, склоненное над ее кроваткой, на которой металась она в огне, перенося одну детскую болезнь за другой? Замечала ли она, что всегда больший и лучший кусок придвигала к ней
мать и все свои силы отдавала работе, лишь бы Аннушка ни в чем не нуждалась, жила сытно, спокойно и весело?..
А ведь с годами все труднее и труднее было Настасье подниматься чуть свет, чтобы до работы наколоть дров и протопить печку, выстирать и выгладить Аннушке белье, приготовить ей завтрак. С работы возвращалась Настасья утомленная, разбитая, хотелось прилечь и уснуть, но надо было убраться в комнатах, помыть посуду, приготовить на зазтра обед, управиться по хозяйству. Все переделает Настасья, только бы Аннушка была довольна, ни к чему не касалась,— пусть знает лишь одну свою учебу!..
И при всех этих домашних заботах жила Настасья с затаенной материнской мечтой, ждала тот день, когда окончит Аннушка техникум, устроится на работу в колхоз, выйдет замуж за белокурого, тихого и скромного юношу, своего однокурсника Гришу. Настасья давно уже привыкла к нему, как к родному, считала своим сыном. Не раз в своих мечтах видела Настасья, как она уйдет на пенсию, станет вести дом, нянчить внучат, любоваться семейным Аннушкиным счастьем.
Но вышло по-иному. Как-то вечером Аннушка неожиданно сообщила Настасье, что оставляет учебу, выходит замуж и зазтра уезжает в другой город к своему жениху, где и состоится их свадьба. Высказала она все это небрежно, торопливо, точно боялась услышать от матери упреки, жалобы и отговоры и потому-то спешила наперед их предупредить своим независимым тоном, но Настасья и не пыталась удерживать дочь. Сообщение так ошеломило ее, что она даже не нашла сразу нужных слов, не отыскала верного решения своим действиям. Она не проронила ни слова ни в этот вечер, ни на другой день, когда Аннушка, собираясь в дорогу, укладывала без разрешения, по своему усмотрению все, что было когда-то, в разное время, ей куплено матерью…
Из раздумья вывел Настасью удар прокатившегося над хутором грома. Она подняла голову, и на ее лицо упали первые капли теплого летнего дождя. Небо было сплошь заволочено тучами, вокруг стояла глухая, настороженная тишина, какая обычно наступает перед сильной грозой.
Настасья встала, отперла замок и, войдя в хату, включила свет. Под потолком сонно зажужжали разбуженные муХи, со стуком забились о бумажный абажур.
Затопив печку, Настасья внесла из чулана мешочек с мукой, решето, противень и, вывалив из хлебной дежи на стол подошедшее тесто, принялась за пироги.
В сенцах скрипнула дверь, по ногам Настасьи пробежал студеный холодок. В комнату, грузно ступая по скрипучим
старым половицам, вошел Михеич. Пиджак его был перетянут в талии широким поясом, на котором висели флажки в кожаном чехле и рожок с черным, будто соска, мундштуком.
Он высыпал рядом с тестом живых, запрыгавших по столу окуней и сел напротив Настасьи, откинувшись на спинку стула.
-Видала, сколь я их перед дождем-то нахватал, а ты говоришь…
—    Перед дождем известно уж…— машинально, хотя она соседу ничего и не говорила, отозвалась Настасья, подсевая муку и ловко шлепая решетом о ладони.— Мне-то они зачем? Своим бы нес.
Стрелочник нахмурился.
—    У меня всем хватит,— сказал ой.-^ Никого не обижу. А тебе я самых крупненьких, ради твоего такого дня.
—    День-то ведь не мой, а Аннушкин…— заметила Настасья.
—    А я не признаю! Была бы здесь — ладно, а так и слыхать не желаю… Твой день! Ты мать, тебе и почет.
Настасья отложила решето. В комнате стало тихо. Слышно гудел в печке огонь, с улицы доносился редкий перестук дождевых капель.
—    Спасибо тебе, сосед, и за окуней и за доброе слово,— сказала Настасья, глядя на горку мокрой рыбы и перепачканным мукой локтем отстраняя со лба лезшие в глаза седые красивые пряди волос.
—    Ты меня не благодари, не люблю я такого! — перебил ее стрелочник, присаживаясь у печки на корточки и прутиком от веника выкатывая на ладонь уголек.
Он прикурил и, попыхивая папиросой, поднялся.
—    Хочешь, обижайся на меня, Настасья, хочешь, нет,— сказал он,— а только вижу я: непутевой выросла твоя Анна, об себе одной в ней забота… В том и твоя вина есть, чересчур жалела ты ее…
—    Может, и есть,— согласилась Настасья, задвигая противень с пирогом в духовку и гремя дверцей,— Родное дитя кто ж не жалеет?..
—    А вот тебя, выходит, на старости и пожалеть некому.
Настасья отвернулась, поднесла к глазам платок. Ее не огорчали слова соседа, и все-таки было до слез обидно. Отчего ж у нее, Настасьи, так нехорошо все вышло? Вот у Михеича пятеро детей — куда больше, чем у нее! — и всем он в руки мастерство дал, всех выучил. По всей стране разъехались его сыновья и дочери, уже свои семьи имеют, а дом родной свято чтут, навещают отца с матерью, чуть не каждый день приходят от них письма, деньги, посылки, телеграммы…
Сосед встал, напялил картуз и направился к выходу.
—    Звиняй меня, Настасья, посидел бы я с тобой еще трошки, да на дежурство пора. А тебе мой совет: не убивайся, не мучь себя. Научит жизнь твою Аннушку, помяни мое слово! Того, кто мать родную забыть может, люди вряд ли любить будут…
Настасья грустно посмотрела ему вслед. Ей не хотелось, чтобы он уходил, было страшно снова оставаться один на один со своими невеселыми думами, но она ничего не сказала и не сделала даже попытки задержать соседа. Дверь за стрелочником захлопнулась, Настасью опять обдало по ногам свежей струей влажного воздуха.
Она опустилась на стул, уронила на стол голову и задумалась. Комнату наполнил ядовитый чад. Настасья закашлялась, спохватилась, торопливо засеменила к печке и выхватила из духовки дымящийся, обгорелый по краям пирог.
Распахнув двери комнаты и сенцев, чтобы вытянуло на волю чад, Настасья вышла на крыльцо. На улице было темно и тихо. Накрапывал дождь. Где-то далеко сверкала молния.
За домом звякнула щеколда калитки, послышались голоса, торопливые, приближающиеся шаги. Настасье почудился голос Аннушки. Сердце ее забилось, и она поспешно спустилась с крыльца, млея от ожидания.
В свете дверного прямоугольника, в котором она остановилась у порога, вскоре появились две девушки и с ними Гриша — все они когда-то учились с Аннушкой и прежде бывали частыми гостями в ее доме.
Незаметно пролетел для Настасьи остаток вечера. Она, разрумянившаяся, помолодевшая на добрый десяток лет, сделалась вдруг суетливой и непоседой, без устали хлопотала за столом. то наливая гостям из самовара чай, то потчуя их жареной рыбой, пирогом, конфетами, то занимая расспросами об их жизни и учебе.
Держа на ладони стеклянное блюдечко, старательно дуя на горячий чай вытянутыми в трубочку губами и посасывая кусочек сахара, она, казалось, забыла обо всем на свете и была сейчас самой счастливой матерью, словно сидели за столом не друзья Аннушки, а родные Настасьины дети, которых выносила она под своим сердцем, выходила и вскормила.
Провожала Настасья гостей заполночь. Закрывая за собой калитку, Гриша на минуту задержался и смущенно сказал:
—    Вам если что надо, вы скажите, мы поможем…
Настасья через калитку положила на его плечо свою легонькую руку, хотела было поблагодарить за заботу, за отзывчивое сердце, а сказала, помимо своей воли, совсем другое:
— Любишь все еще Аннушку…
Молодой человек смутился еще больше и покосился на одну из девушек, стоявших за его спиной.
Настасья заперла за гостями калитку и вернулась на крыльцо. Прислонившись щекой к мокрому стояку, она долго вдыхала свежий предгрозовой воздух, прислушивалась к накатывающемуся издалека рокотанию грома.
Над хутором заходила гроза. На мгновение все стихло, замерло, стало трудно дышать, будто опустилось на хуторские дворы принесенное со степи ветром пыльное облако. Молния осветила улицу, черные свечи пирамидальных тополей, лужу на дороге с торчащей из нее старой калошей.
Настасья вошла в комнату, разделась и, погасив свет, улеглась. Но сон не шел. Она лежала с открытыми глазамл, глядя в потолок, поминутно освещаемый молнией, слушала, как стучал по крыше дождь, и думала о прожитой своей жизни, горьких, но, по-видимому, правильных словах соседа-стрелочника, об Аннушке…
И ни на чем одном не могла она сосредоточиться, все время теряла нить своего раздумья, перескакивала с одного на другое. Постепенно мысли ее стали путаться, голова отяжелела, и все, о чем она думала, отодвинулось, растворилось и стало далеким, видимым, как сквозь туман. Ей показалось, что кровать из-под нее унесло бурным потоком воды, разлившимся по всему поселку, а сама она куда-то поцлыла, плавно и невесомо покачиваясь на упругих мягких волнах, как листья кувшинок, что плыли рядом с нею, то глубоко уходя под воду, то неожиданно всплывая на поверхность…