НА ТОМ Я СТОЮ (Поль Робсон)

Предисловие автора
Я негр. Дом, в котором я живу, находится в Гарлеме — этом «городе в городе», негритянской столице Америки. Сейчас, когда я пишу о том, что переполняет мой разум и сердце, все мне кажется особенно значительным здесь, в моем доме, среди моего народа.
Неподалеку находится дом моего брата Бена — преподобного Бенджамина С. Робсона, который на протяжении многих лет возглавляет приход церкви Пресвятой богоматери. Глубокая любовь ко мне брата — драгоценное живое звено, связывающее меня с человеком, который умер сорок лет назад и который, как никто другой, оказал влияние на мою жизнь,— с моим отцом, преподобным Уильямом Дрю Робсоном. И дело не только в том, что Бен — мой старший брат, а в том, что он очень напоминает мне моего отца: в доме^его словно витает дух того, другого преподобного Робсона — моего замечательного, моего любимого отца.
Рядом с домом Бена стоит церковь, где каждое воскресное утро я вместе с тысячами собратьев-негров пою песни моего народа, чувствуя тепло их рукопожатий и улыбок. Это — еще одно звено, связывающее меня с далеким прошлым и с людьми, среди которых я провел детство, когда жил в Принстоне, Уэстфилде и Сомервилле.
И сама церковь Пресвятой богоматери — тоже звено, которое связывает меня с долгой и трудной историей моего народа в Америке. Возникновение этой церкви относится к 1796 году. Она была основана тогда свободными неграми, которые не хотели принять учение христианской церкви рабовладельцев Одной из первых прихожанок церкви Пресвятой богоматери была героиня нашей освободительной борьбы Соджорнер Трут. Наш национальный герой и учитель Фредерик Дуглас и организатор «подпольной железной дороги» Гарриет Табмэн, которая, подобно Моисею, выводила своих соплеменников из темницы рабства, также сыграли свою роль в славной истории нашей церкви.
Да, здесь мой дом, здесь моя твердыня!
По улицам движутся толпы негров… Я слышу их размеренные шаги, их веселый смех, их приветствия. Не так давно всего лишь в нескольких милях отсюда, в Пикскилле, я слышал вой своры линчевателей. Их лица были искажены ненавистью. Они требовали моей смерти. А здесь я окружен заботой и любовью.
— Здравствуй, Поль! Рад тебя видеть! Как хорошо, что ты вернулся!
Как приятно было вернуться сюда! Ведь это мой город! Каждая улица, каждый камень здесь напоминают мне о счастливых днях и юношеских мечтах… Гарлем после первой мировой войны. Здесь я встретился с Эсси, и мы поженились; здесь я обрел друзей, друзей на всю жизнь, и здесь же я начал свою артистическую деятельность. Всего лишь в нескольких кварталах от моего дома находится здание Христианской ассоциации молодых женщин, где я впервые выступил на сцене в одной из пьес; здесь же, в Гарлеме, я ради собственного удовольствия пел в ночных клубах и кабаре. Здесь я «болел» на больших бейсбольных матчах, танцевал, принимал участие в общественной жизни… Да, мой дом здесь, здесь и повсюду, в любом уголке Америки, где живут негры.
Я американец. Из моего окна я вижу особняк времен войны за независимость, который бережно охраняется как исторический памятник. Он напоминает мне о том, как глубоко пустил корни в эту землю мой народ. В этом особняке в 1776 году, во время кровопролитных боев с наступающими англичанами за Нью-Йорк, находился главный штаб генерала Джорджа Вашингтона. Зима следующего года застала Вашингтона и остатки его одетых в лохмотья войск в Вэли Фордж. Среди тех, кто пришел им на помощь в тот отчаянно трудный час, был мой прапрадед. Его звали Сайрус Бастилл. Он родился рабом в штате Нью-Джерси, но ему удалось выкупить себя, и он обрел свободу. Сайрус Бастилл стал пекарем, и, как известно, Джордж Вашингтон выразил ему благодарность за хлеб, присланный для голодающей революционной армии.
Да, уже более трех столетий история моего народа неотделима от истории Америки. Полвека прошло с тех пор, как Уильям Дюбуа  в своей классической работе «Душа черного народа» обратился к белым американцам со своим словом, исполненным поэзии и правды:
«Ваша страна? Почему она стала вашей? Мы уже были здесь, когда на берег высадились первые пилигримы. Сюда мы принесли три наших дара и соединили их с вашими. Этой лишенной гармонии и музыкальности стране мы дали рассказ и песню, полную мягкой, волнующей мелодии. Мы своими руками возделывали пустыню и, орошая ее своим потом, закладывали основы великой экономической империи за два столетия до того, как ваши слабые руки взялись за это. И наш третий дар — жизнерадостность!.. Наша песня, наш труд, наша бодрость… Разве была бы Америка Америкой без ее негритянского населения?»
Я спрашиваю сегодня: какое будущее суждено Америке, если она откажется от нашего труда — труда шестнадцати миллионов освобожденных от оков негров? Сможет ли наша страна занять достойное место в новом, рождающемся мире, если она будет по-прежнему отрицать наше наследие?
Я говорю как американский негр, чья жизнь прежде всего посвящена завоеванию полной свободы, именно полной свободы, для моего народа в Америке. Я хочу в своей книге рассмотреть вопрос о том, что означает борьба за свободу негров в условиях того кризиса, который переживает сейчас наша страна, вопрос о том, почему эта борьба занимает решающее место в движении за демократию в нашей стране, какую роль она играет в деле защиты мира и в освободительном движении на всей земле. Излагая свои взгляды по вопросам, которые в той или иной степени обсуждает вся Америка и большая часть остального мира, я хотел объяснить, как я пришел к своим убеждениям и занял те позиции, которые отстаиваю. Как и у других, мои взгляды, мой труд, моя жизнь составляют единое целое. Потому что, как мудро сказал Фредерик Дуглас, «человек формируется под влиянием той работы, которую он выполняет. Он создает обстоятельства, но эти обстоятельства, в свою очередь, создают его самого».
Мне совершенно безразлично, даже более чем безразлично, что думают обо мне и моих взглядах хозяева страны — белые господа. Более десяти лет они всячески преследуют меня. Они клевещут на меня, они угрожают мне самосудом, они лишают меня, профессионального артиста, права выступать перед публикой, они отказывают мне в выезде за границу. Этим людям, этим действительным антиамериканцам, я просто говорю:
— Ну что ж, я тоже не люблю вас!
Но меня волнует, глубоко волнует то, что думают обо мне простые американцы, с которыми я встречаюсь повсюду, что думает обо мне трудящийся люд: мужчины и женщины, с которыми я стоял в пикетах, рабочие автомобильных заводов, моряки, повара и официанты, меховщики, горняки и сталелитейщики, иммигранты различных национальностей, евреи, с которыми я был особенно близок, прогрессивные круги интеллигенции, люди искусства и науки, студенты — вся та Америка, о которой я пел в «Балладе для американцев»: «Все те прочие и другие, которые трудятся».
Однако больше всего я думаю о негритянском народе и о тех вопросах, которые негры задают мне, встречая в гар-лемах Америки. Поскольку в последние годы я был в центре ожесточенных споров, то большинство вопросов неизбежно касалось моих взглядов и деятельности. Я вспоминаю репортера газеты «Питсбург куриер», который честно попытался ответить на вопросы, поставленные в заголовке его статьи «Кто такой Поль Робсон, что и почему он отстаивает?». «Дело в некоторой степени усложнено тем,— писал он,— что в представлении многих американцев мистер Робсон воплощает в себе две четко выраженные личности. Он воинствующий защитник расового равенства и человеческих прав, он же и верный апостол советского коммунизма». Был еще один автор подобного же исследования в журнале «Афро-Америкэн», который заканчивал свою статью следующими словами: «Если в Поле Робсоне и есть что-либо непонятное, то оно состоит в следующем: исполняя «спиричьюэлс»он может стать популярным и богатым; борясь за интересы своей расы, он становится человеком, которого презирают и для которого закрыты все двери. Чтобы ответить на то, почему он выбрал этот второй путь, вам нужно проникнуть в глубокие тайники его души».
В течение многих лет в бесчисленных статьях и интервью я всячески старался дать объяснения различным сторонам своей деятельности и своего мировоззрения. Но, видно, отрывочных, на ходу сделанных заявлений недостаточно, и я хочу поэтому рассказать теперь обо всем подробнее. Мне помог в этом мой друг, талантливый негритянский писатель Ллойд Л. Браун, которому я глубоко признателен за его теплую отзывчивость и понимание, за его творческое сотрудничество со мной.

Поль РОБСОН
Нью-Йорк. Ноябрь, 1957 г.

Дом на прочном основании
В детстве моей гордостью был отец. Я любил его, как никого на свете. Люди, духовным пастырем которых он был, еще за много лет до того, как родился я, тоже любили его. И белые — даже самые важные среди аристократии Принстона — были вынуждены уважать его.
Он родился рабом на плантации в графстве Мартин, штат Северная Каролина. В 1860 году, когда ему было пятнадцать лет, он бежал на Север по «подпольной железной дороге». В 1876 году, сумев получить образование в университете Лнкольна, он женился на моей матери, Марии Луизе Бастилл, учительнице из близлежащей Филадельфии. После короткого пребывания пастором в Уилкс-Бэрре, штат Пенсильвания, он был назначен пастором пресвитерианской церкви на Уизерспун-стрит в Принстоне, штат Ный-Джерси, где я и родился 9 апреля 1898 года.
Я был младшим из детей преподобного Робсона, и когда появился на свет, в семье уже были Уильям Д.-младший — 17 лет, Рив —12, Бенджамин — 6 и Марион, моя единственная сестра, которой было тогда 4 года.
Позднее отец был пастором африканских методистско-епископальных церквей в соседних городах Уэстфилде и Сомервилле, где он умер в 1918 году в возрасте 73 лет.
Поезжайте сегодня в те края штата Нью-Джерси, и вы убедитесь, что память о нем еще жива в общинах, где он вел службу. Когда вы проедете по шоссе за Нью-Брансуик, вы можете увидеть «дома Уильяма Д. Робсона», построенные на государственный счет и названные его именем. В Принстоне на Уизерспун-стрит еще стоит пресвитерианская церковь, и в ней на одном из цветных стекол поблескивает надпись: «В знак любви и памяти Сабры Робсон»,— так звали мать моего отца, рабыню на плантации в Каролине. На узких тенистых улицах негритянской общины — Грин-стрит, Халфиш-стрит, Куэрри, Джэксон, Бирч, Джон — вам встретятся многие из старых прихожан и давних жителей этих мест, которые со спокойной гордостью расскажут вам о самоотверженном труде моего отца, о его мудрости, о его высоком чувстве достоинства. Расскажут они вам и о моей матери, Марии Луизе: как она, такая сильная и нежная, жила среди них, утешая больных, заменяя сиротам мать, собирая пищу и одежду для голодных и раздетых, открывая многим чудеса, которые дает знакомство с книгой.
Я не могу утверждать, что помню ее, хотя в памяти сохранилось многое, что предшествовало ее трагической смерти.
Мне было шесть лет, когда она, почти ослепшая к этому времени, получила смертельные ожоги во время несчастного случая. Я помню ее в гробу, похороны и собравшихся родственников, но, наверное, боль и потрясение, вызванные ее смертью, стерли все другие воспоминания. Другие люди рассказывали мне о ее замечательном уме, силе ее характера и духа, силе, которые были такой надежной опорой отцу во всей его жизни и работе. Она была товарищем отцу в его занятиях, помогала составлять проповеди; она была правой рукой во всей его общественной деятельности.
Мария Луиза Робсон родилась 8 ноября 1853 года в Филадельфии, в известной семье Бастиллов. История этой семьи, в жилах которой течет кровь негров, индейцев и белых квакеров, восходит к самым ранним дням Америки. Мой прапрадед Сайрус Бастилл, который пек хлеб для войск Вашингтона, стал вождем негров Филадельфии; в 1787 году он создал Свободное Африканское общество — первую организацию взаимопомощи американских негров. С годами из семьи Бастиллов вышло много учителей, художников и ученых: по квакерской традиции, они участвовали в деятельности «подпольной железной дороги», с помощью которой очень многие, как и мой отец, спаслись от рабства.
Не знаю, сохраняется ли и сейчас этот обычай, но когда я был мальчиком, семейство Бастиллов ежегодно проводило сбор всех родственников из ближних и дальних мест. В записной книжке, сохранившейся у меня со времени учения в колледже, я нашел программу такого собрания за 1918 год, которое состоялось на Мэпл Гроув в Филадельфии. Моя тетка, Гертруда Бастилл Мосселл, отмечена там как вице-председатель семейной ассоциации, а в повестке дня стояло чтение семейной истории моей двоюродной сестрой Энни Бастилл Смит и речи других членов семейства, включая приветственное слово от «мистера Поля Роберсона». (Хотя такое написание моего имени,— очевидно, результат ошибки наборщика, вполне возможно, что «Роберсон» было родовым именем рабовладельцев, от которых и получил фамилию мой отец…)
Я не могу вспомнить того, что говорил на том собрании, хотя в записной книжке значится тема моей речи — «Верность убеждениям». Я не случайно выбрал эту тему: таково было содержание жизни отца — верность своим убеждениям. Несгибаемость. Несмотря ни на что. С самых ранних лет это проникло в меня. Этой основополагающей идее учил своих детей преподобный Робсон не столько поучениями (ибо по натуре отец был неразговорчив, дома большей частью молчал, и у нас, Робсонов, самые глубокие чувства выражались, как правило, не словами), сколько повседневным примером своей жизни и труда.
Отец был обычного роста, но очень широк в плечах, и весь облик его отражал твердокаменную силу его характера и чувство собственного достоинства. У него был самый великолепный голос, который я когда-либо слышал. Это был глубокий, звучный бас, богатый мелодиями и чистый, дрожащий от любви и сочувствия, которыми он был полон. С какой гордостью я, мальчик, шагал, держась за его руку, когда он шел среди людей! Разница в летах между нами была очень большая — ему было пятьдесят три, когда я родился, и шестьдесят, когда умерла мать,— но в долгие годы его вдовства я был единственным ребенком в доме, и его преданность, забота и внимание тесно связали нас друг с другом. Он не привык подчеркивать свою любовь и не был скор на похвалу. Правильно поступаешь? Что ж, это само собой разумеется в его детях. Я всегда знал, что мне полагается делать, когда возвращаться домой после игры, каковы мои обязанности по дому, знал свое время учения и охотно подчинялся установленной отцом спокойной дисциплине. Только однажды я его не послушался.
В то время мне было десять лет, и мы жили в Уэстфилде. Отец сказал, чтобы я что-то сделал, а я не сделал этого. «Поди сюда»,— сказал он. Но я бросился бежать. Он побежал за мной. Я стрелой помчался через дорогу. Он поспешил следом, споткнулся и упал. Я ужасно испугался, мигом вернулся назад, помог отцу подняться на ноги. При падении он вышиб себе зуб. Никогда не забуду чувств, которые охватили меня,— чувства ужаса, стыда, раскаяния за неблагодарность и самолюбие. Я обожал его, не задумываясь, отдал бы за него жизнь — и вот сделал ему больно, не послушался его! Никогда больше не приходилось ему делать мне замечания; и этот случай стал источником огромного послушания, которое продолжалось долгие годы.
Я уже говорил, что белые семьи, которые задавали тон в Принстоне, признавали достоинства моего отца и отдавали ему дань уважения. Значение этого полностью можно оценить, зная, что представлял собой Принстон моего детства (и я не думаю, что с тех пор там многое изменилось). Он во всем походил на маленький городок глубокого Юга. Находясь менее чем в пятидесяти милях от Нью-Йорка и еще ближе от Филадельфии, Принстон по своему духу принадлежал Дикси. По традиции большой университет — практически этим ограничивалось все, что было в городе,— набирал большую часть студентов и преподавателей из района ниже линии Мейсон — Диксон, и вместе с этими сыновьями реакционеров в Принстон приходили самые грубые социальные и экономические обычаи системы превосходства белых. Как и на Юге, в Принстоне «мозговой центр» обитал на Уолл-стрите. Реакционер и банкир совмещались одном лице, и разлагающий дух плантаторских поместий сме шалея с густым запахом банковских подвалов. Религия был ральвинистской, вера — деньги.
Богатый Принстон был белым; негры существовали для того чтобы работать. Аристократам нужны слуги — и народ нашей небольшой негритянской общины служил лакеями в богатых Домах, поварами, официантами и сторожами в университете, кучерами в городе и рабочими на близлежащих фермах и кирпичных заводах. Я был очень тесно связан с этими тружениками, потому что многие из родственников отца — дядя Бен и дядя Джон, двоюродный брат Кэррауэй и двоюродный брат Чане и Другие,— приехав в этот город, должны были искать себе подобную работу.
В Принстоне властвовал Джим Кроу: начальная школа, где я учился, была сегрегирована, и неграм не разрешалось поступать в среднюю школу. Моему самому старшему брату, Биллу, приходилось совершать путешествие в одиннадцать миль в Трентон, чтобы учиться в средней школе. И я делал бы то же самое, если бы мы не переехали в другой город. Ни одному негру не было позволено поступить в университет, хотя одному или двум разрешили посещать богословскую школу.
В условиях кастовой системы Принстона негры, ограниченные возможностью получить лишь низкооплачиваемую лакейскую службу и лишенные всякой видимости политических прав или политического влияния, могли надеяться не на справедливость, а лишь на благотворительность. Черствые сердца и тугие кошельки класса хозяев могли иногда открываться на мольбы «порядочных бедных», и тогда появлялась Надежда на филантропию в форме подарков, небольших займов или старого платья. Негритянская церковь, центр жизни общины, являлась главным посредником,— через* нее искали и получали эти благодеяния,— да и саму пресвитерианскую церковь на Уизерспун-стрит удалось построить главным образом благодаря филантропии белых. Пастор являлся своего рода мостиком, соединяющим имущих и неимущих, и он служил своей пастве во многом по-земному: подыскивал работу безработным, деньги нуждающимся, просил милосердия со стороны закона.
Выполняя эти христианские обязанности, отец познакомился со многими так называемыми «лучшими людьми» города. Но хотя двери президента университета еще открывались перед преподобным Робсоном, он не смог открыть двери университета для своего сына Билла. Набожный президент, единоверец, исповедующий пресвитерианскую религию; сказал: «Нет, это совершенно невозможно». Это произнес Вудро Вильсон — виргинец, выпускник Принстонского университета, профессор этого университета почти в течение десятилетия, президент его о 1902 по 1910 год, затем губернатор штата Нью-Джерси, президент Соединенных Штатов, которым его выбрали в 1912 году, а затем переизбрали в 1916-м за то, что «он удержал нас вне войны», в которую он вверг нацию спустя месяц после вторичного вступления в должность, лауреат Нобелевской премии, адвокат демократии для мира и «джимкроуизма» 1 для Америки.
От того, кто приходит с шапкой в руках, ждут, что он станет кланяться. И меня поражало, что в характере отца не было и намека на раболепие. Так же, как в юности, он не захотел оставаться рабом, в зрелые годы он с презрением отвергал для себя роль дяди Тома 2. От него мы узнали и потом никогда не сомневались в том, что негр во всех отношениях равен белому человеку. И мы всеми силами решили доказать это.
После тяжкого удара, который постиг отца, когда я был еще совсем маленьким, он геройски доказал, что и на так называемой низшей ступени жизни можно полностью отстоять свое человеческое достоинство.
После двадцати с лишним лет безупречной службы среди прихожан его церкви в результате интриг произошел спор, и отца лишили звания пастора. Отцу было особенно больно потому, что среди противников оказались его ближайшие родственники. Мягкий по характеру, ученый и наставник, мой отец к тому времени был уже не молод и содержал больную жену и несовершеннолетних детей. И в это время ему пришлось начать жизнь заново. Он раздобыл лошадь и повозку и стал зарабатывать на жизнь вывозкой мусора. Я помню его как раз с того момента, когда он занимался этой работой, и в памяти сохранилось, как во дворе нашего дома на Грин-стрит, 13, постоянно росли кучи пыльного мусора. Нежные воспоминания остались и о лошади, которую звали Бесс. Я любил ее, и она любила меня. Отец работал также извозчиком: он возил веселых молодых студентов по городу и на побережье.
Мусорщик, извозчик — и все же для негритянской общины он всегда оставался гордым преподобным Робсоном, и никто другой не держал с таким достоинством свою голову, как он. Ни разу я не слышал, чтобы он жаловался на бедность и не счастья тех лет. Ни одного горького слова не произнес он Спокойный, неустрашимый, он продолжал работать, чтобы жить и дать нам образование. Вскоре после трагического случая, который унес его жену, он послал моего брата Бена в Северную Каролину, в приготовительную школу и в Бидллский универси тет (теперь университет Джонсона К. Смита), а мою сестр Марион — в Шотландскую семинарию, школу для цветных девушек в том же штате. Билл, самый старший, учился в университете Линкольна, там же, где учился отец, а Рив (или Рид, как мы его звали) оставался дома и работал извозчиком.
Некоторые могут сказать, что Рид оказался не таким, как все другие дети Робсона. Действительно, мой отец был глубоко разочарован в своем сыне и не одобрял его бесшабашного и беспорядочного поведения. И все-таки я восхищался старшим братом-буяном и научился у него, как надо быстро и решительно давать отпор расистам в ответ на любые оскорбления и обиды. Много раз случалось, что Рид, возмущенный замечанием какого-нибудь студента — джентльмена с Юга,— соскакивал со своего места возницы, вытаскивал обидчика и наказывал его, пуская в ход кулаки. Для защиты он всегда носил мешочек с небольшими, острыми камушками — оружие, которое он в случае необходимости применял, не задумываясь.
В результате неизбежные конфликты с полицией, и потом отец, пряча беспокойство в сердце, надевал сюртук, предназначенный для торжественных случаев, и шел выручать Рида из беды. Но это стало- происходить слишком часто, и настал день, когда я в печальном молчании стоял рядом с отцом и слушал, как он говорил Риду, что тот должен уехать и жить по-своему где угодно, потому что его пример слишком дурен для младшего брата, Поля.
Рида уже нет в живых. Он не получал наград в классе, его не чествовали с кафедры или с трибуны. Но я вспоминаю его с любовью. Безрассудный, мятежный, презирающий условности, бросающий вызов закону белого человека,— я знал многих негров, похожих на Рида. Я вижу их каждый день. Слепо следуя своим безрассудным путем, они ищут выхода; одинокие, они с бешенством обрушивают кулаки на стену, которую могли бы опрокинуть только плечи многих. «Никогда не становись ниже их,— учил меня Рид,—Становись выше их и бей их в ответ сильнее, чем они ударили тебя!» Когда многие усвоят этот урок, все изменится, и тогда такие неистовые, как Рид, смогут прожить свою жизнь спокойно и ни у кого не будет причин относиться к ним с неодобрением.
Я был младше всех, и потому моя жизнь в Принстоне текла счастливо. Вокруг было много свободного места для игры в мяч, и когда Билл приезжал на каникулы из колледжа, где он играл в команде, наступали замечательные дни: он учил меня, как надо играть в американский футбол. Он был моим первым тренером и снова и снова устраивал мне испытания на заросшей травой площадке: как, применив обманное движение, проскочить мимо противника, как бежать с мячом. Потом наступали зимние вечера, которые я проводил дома с отцом. Он любил играть в шашки, и мы вдвоем сидели, бывало, часами в гостиной за доской, погруженные в игру, лишь изредка обмениваясь словами, но чувствуя себя вместе удивительно счастливо.
Отец никогда не рассказывал нам о годах юности, когда он был рабом, или о своих родителях, Бенджамине и Сабре, хотя много позже я узнал от других, что до того, как умерла его мать, он совершил одну, а может быть, и две опасные поездки на Юг, на плантацию, чтобы повидать ее. Я уверен, что, если бы он и рассказал об этом периоде своей жизни, для меня, мальчика, было бы чрезвычайно трудно представить, что такой гордый человек, как отец, мог находиться во владении другого человека, то есть что его по желанию можно было продать и купить, заставлять работать и оскорблять.
Здесь мимоходом я могу упомянуть, что много лет спустя в Нью-Йорке я встретил человека, принадлежавшего к семейству, в рабстве у которого находился мой отец. Однажды я зашел в один из ночных клубов в центре города, чтобы послушать, как поет выступавший там мой друг. В клубе ко мне обратился человек, назвавшийся представителем семейства Робсонов из Северной Каролины. Он оказал, что я, конечно, буду польщен, узнав, что его мать очень горда моими успехами в жизни и что она ведет записи всех наград, которые я завоевал для их семейного имени. Он будет рад, продолжал незнакомец, как-нибудь в ближайшие дни встретиться со мной и поболтать. «Видите ли,— гордо признался он,— ваш отец работал на моего деда». Так вежливо, как только было возможно при этих обстоятельствах, я заверил джентльмена с Юга, что негры, которым довелось носить его семейное имя, безусловно, добавили больше славы этому имени, чем те, кому оно досталось по наследству. «Вы говорите, что мой отец «работал» на вашего деда. Давайте скажем так, как это было на самом деле: ваш дед эксплуатировал моего отца как раба!» На этом все кончилось. И этот Робсон никогда не встретился для дружеской беседы с тем Робсоном.
Должно быть, в детстве у меня бывали моменты, когда я испытывал несчастья ребенка, оставшегося без матери. Но с этой поры у меня сохранилось воспоминание о постоянном чувстве спокойствия и уверенности. Я видел много настоящей материнской ласки не только от отца, братьев и сестры, когда они был: дома, но и от всей нашей тесно сплоченной общины. Через улицу и дальше вниз по ней в каждом доме жили мои тетки, дяди двоюродные братья и сестры. Некоторые из них на самом дел вовсе и не были нашими родственниками. И если я начну перечислять имена всех людей, которые приняли участие в моем воспитании, получится что-то вроде списка негритянских жителей Принстона. Я был своего рода приемным сыном всех этих добрых людей, и для сына преподобного Робсона у них всегда находилось место за столом и место в кровати (часто вместе с двумя — тремя другими детьми), когда мой отец уезжал на побережье или должен был присутствовать на церковной конференции.
Люди, занятые тяжелым трудом, в большинстве своем бедные земными благами,— как богаты они были сочувствием! Как полны были они добротой, человечностью и стальным духом, закаленным годами угнетения! В их домах можно было услышать настоящий, веселый смех, народное остроумное словечко, занимательную историю. А какой аппетит к жизни был у них! Какой аппетит к замечательным овощам, и к черным бобам, и к кукурузному хлебу, которыми они делились со мной! Здесь, в этом маленьком ограниченном мирке, каждый дом, который должен был быть и театром, и концертным залом, и местом для встреч, согревался песней. Здесь звучали песни о любви и желаниях, песни о злоключениях и радостях, о величественно текущих реках и горных ручейках, плавные песни-гимны и ритмичные баллады, псалмы и блюзы, а в безграничной печали «спиричьюэлс» можно было найти спасительное успокоение.
Да, я слышал, как пел мой народ! Он пел, собираясь в общей комнате при свете раскаленного каменного угля в печурках, или летом на крыльце, когда воздух вокруг сладок от сирени, на церковных хорах во время воскресных богослужений — и моя душа наполнялась его мелодиями. Мне слышались эти песни в проповедях моего отца, потому что в негритянской речи очень много фразирования и ритмов народной песни. Величественные, словно плывущие в воздухе псалмы, которые мы так любим,— это просто проповеди, переложенные на язык песни; и когда мы с замиранием сердца слушаем такого одаренного певца псалмов, как Михалиа Джэксон, мы слышим ритмическое красноречие наших проповедников, очень многие из которых, как и мой отец,— настоящие мастера поэтической речи…
Хотя мы уехали из Принстона в 1907 году, когда мне было девять лет, я не раз приезжал туда до окончания колледжа. Приезд в Принстон всегда казался мне возвращением домой. Уэстфилд, куда мы сначала переехали, был миль на тридцать с небольшим ближе к Нью-Йорку. После того, как в Принстоне отец принужден был оставить службу в церкви, друзья посоветовали ему снова стать священником. И когда ему в 62-летнем возрасте представилась такая возможность, он с готовностью начал все сначала. Он присоединился к другой секте африканской методистско-епископальной церкви. Негритянская община в Уэстфилде была еще меньше, чем в Принстоне, и вначале число прихожан преподобного Робсона не превышало дюжины. Они и помогли ему основать церковь на Даунинг-стрит. Негритянских детей было слишком мало, чтобы иметь в городе отдельную школу «для цветных», и поэтому в течение трех лет, пока мы жили там, я ходил в школу вместе с белыми.
Уэстфилд и Сомервилл были очень непохожи на Принстон. Барьеры между неграми и белыми, конечно, существовали, но они не были столь строгими. И в обычном течении жизни маленького городка было больше дружеских связей между двумя группами жителей. Были здесь и белые рабочие, многие из них иностранного происхождения, которые в отличие от «голубокровых» Принстона могли видеть в рабочем с темной кожей обыкновенного человека (может быть, рабочего с более низкой оплатой труда и порой конкурента в получении работы, но, тем не менее, не человека совершенно другой касты).
В этих городах я познакомился со многими белыми. Я часто посещал, дома своих товарищей по школе, и меня всегда радушно встречали. В то время я еще не осознавал, но теперь понимаю, что моя тесная связь с обеими расовыми группами в городе была не совсем обычной. С одной стороны, это объяснялось тем, что я был сыном уважаемого священника, и к тому же пользовался популярностью среди других мальчиков и девочек благодаря успехам в спорте и учебе, и еще потому, что я всегда был готов делить с ними шалости и смех. Видя мою вежливость и уважение к взрослым, которые воспитал в нас отец, некоторые из белых поощряли дружбу своих детей со мной, надеясь, вероятно, что я окажу на этих детей хорошее влияние.
Я был, пожалуй, хорошим мальчиком, но все же не слишком хорошим. Во всяком случае, не всегда хорошим. Мой отец разрешил учителям наказывать меня за непослушание, и хотя сейчас я не помню, что именно я сделал, это разрешение раза два было использовано, и это я запомнил хорошо.
В 1910 году мы перебрались в Сомервилл, более крупный город, расположенный между Принстоном и Уэстфилдом, где преподобный Робсон стал пастором церкви Св. Фомы. Через девять лет он умер в этом городе. В Сомервилле я посещал восьмой класс (здесь начальная школа опять была сегрегирована) и окончил школу первым в классе. Отец был доволен, хотя от меня он именно этого и ожидал.
Робсон-старший всегда отвергал утверждения, будто образование негров должно ограничиваться в основном практическими навыками для физического труда; он твердо верил, что ищущий свободы должен подняться к высотам знаний. Латинский язык, греческий, философия, история, литература — вся сокровищница знаний должна стать достоянием негров.
Отец очень внимательно следил за моими занятиями и страница за страницей помогал мне изучать Вергилия и Гомера, которых сам знал очень хорошо. Он был первым, кто учил меня выступать, и еще до занятий по риторике в школе и в Колледже дома бывали вечера с чтением стихов. Во время этих вечеров большое впечатление произвели на меня любовь моего отца к выразительному и полному значения слову и его требование чистоты дикции.
Средняя школа в Сомервилле не была сегрегирована, и здесь у меня завязалась тесная дружба со многими белыми товарищами по классу. Одним из них был Дуглас Браун, блестящий ученый, с которым я проучился все четыре года и который позднее стал деканом Принстонского университета. Меня охотно приняли в школьный хор (в отличие от того, что произошло позже в колледже), в драматический кружок; мне был открыт доступ для занятий спортом и участия в общей жизни школы. Учителя были настроены дружески, и некоторые из них особенно запомнились.
Миос Фосселлер, учительница музыки, которая занималась со мною в хоре, особенно интересовалась постановкой моего голоса. Анна Миллер, преподавательница английского языка, уделяла много внимания тому, чтобы сделать из меня хорошего оратора; именно она познакомила меня с Шекспиром. Пройдет еще много лет, прежде чем в американском театре негру будет разрешено играть роль Отелло, но эта мысль и тогда казалась мисс Миллер совершенно естественной, и она разучивала со мной эту роль для школьной постановки. На этом торжественном представлении я, волнуясь и дрожа от страха, с трудом выговаривал строки стихов (помня, конечно, требования отца о дикции и терпеливые наставления учительницы), и никто на свете не мог убедить меня, что я когда-нибудь снова попробую выступать на сцене.
Мисс Вандевеер, которая преподавала латынь, казалось, вообще не имела никаких расовых предрассудков; а мисс Бэгг, учительница химии и физики, делала все, чтобы я чувствовал себя свободно на школьных вечерах, устройство которых было ей поручено. Она настаивала, чтобы я посещал различные встречи и танцевальные вечера, и когда я последовал ее приглашению, она первая стала танцевать со мной. Но, несмотря на то, что она подбадривала меня, я все же старался избегать подобных вечеров. У меня всегда было чувство, что на них может случиться что-нибудь неприятное. Потому что мир белых и мир негров нигде не отстояли так далеко друг от друга, как в общественной жизни. И хотя я мог посещать дома своих белых товарищей, меня никогда не покидало чувство, что я принадлежу к негритянской общине…
Когда я был учеником в средней школе, я старался изо всех сил «поступать правильно». Я считал, что должен использовать свои возможности наилучшим образом. Свои успехи я должен был соизмерять только со своими способностями и не доложен показывать, что я сравниваю себя с кем-нибудь другим. Безусловно, у меня не было и мысли бросать вызов положению вещей. Но вежливость и сдержанность не спасли меня целиком от враждебности: скоро стало ясно, что директор школы ненавидит меня. Доктор Акерман, который позже занял более высокий пост в системе образования штата Нью-Джерси, даже не пытался скрывать чувство озлобления по отношению ко мне. Чем больших успехов я добивался, тем сильнее он презирал меня. Когда я выступал в футбольной команде, подбадривания моих товарищей по учебе — «Дайте мяч Полю! Давай, Поль!»,— казалось, заставляли все переворачиваться в душе мистера Акермана; а когда меня сделали солистом хора, то это произошло вопреки отчаянному противодействию директора.
Он никогда не разговаривал со мной, за исключением тех случаев, когда требовалось сделать выговор. И казалось, что он всегда ищет повода для этого. По утрам я опаздывал в класс, может быть, потому, что наш дом был всего в нескольких метрах от школы. Мне всегда было трудно соблюдать правило: «Рано в кровать — рано вставать»,— и порой я забывал о нескольких минутах, необходимых, чтобы вскочить с постели и добежать до школы. Тогда, как караулящий жертву ястреб, доктор Акерман вцеплялся в меня и начинал изрекать резкие слова, рассчитанные на то, чтобы я почувствовал унижение, как и полагается, по его мнению, негру. Однажды он отослал меня назад, чтобы меня наказали дома. Обычно отец предпочитал, чтобы наказание производилось не им самим, а рукою учителя, но на этот раз я должен был сказать отцу: «Послушай, папа, я уже подрос. Мне все равно, что сделаешь со мной ты, но если этот ненавистный старый директор когда-нибудь дотронется до меня, клянусь, что я постараюсь сломать ему шею!» Кажется, отзц меня понял. На этом все кончилось.
Очень ценным для меня в эти годы становления была помощь моих братьев и сестры, когда им приходилось бывать дома.
Самому старшему, Биллу, остальные дети преподобного Робсона отдавали первое место во всем, что касалось «мозгов». Хотя позднее я встречал много выдающихся людей, время не уменьшило моего огромного уважения к силе ума Билла. Его, как и Рида, уже нет в живых. И он так и не смог осуществить то, на что был способен. Мне казалось, что он всегда учится — в Линкольне и Пенне, в Бостоне и Говарде,— за исключением перерывов, когда кончались деньги и он поступал на работу, которую мог достать негр. Несколько раз он получал «работу на колесах»: служил проводником пульмановских вагонов, а в течение некоторого времени служил на Грэнд Сентрал Стейшн в Нью-Йорке, где товарищи, пораженные его эрудицией, дали ему кличку «глубокомысленный»…
Хотя его одаренность в теории и склонность к анализу для его собственной жизни имели мало практического значения, д я меня Билл оставался главным примером того, как надо учиться. Когда я учился в средней школе в Сомервилле, Билл часто бывал дома в перерывах между занятиями в колледже и очередным железнодорожным «путешествием». Он тратил много времени, чтобы руководить моим учением. Он никогда не был удовлетворен тем, что я приходил к нему с правильным ответом. «Да, это так, но почему так?» — упорно требовал он объяснений. Как относится один факт к другому? Каковы должны быть подход и система в изучении той или иной проблемы? Когда я не мог этого объяснить, Билл быстро и ясно раскрывал эту тайну; и, к моему постоянному изумлению, он мог это сделать после очень короткого ознакомления с проблемой даже из той области, которую сам предварительно не изучал. Очень часто теперь, когда я пытаюсь разобраться в каком-нибудь трудном вопросе языка или музыки, стремясь найти подход к проблеме, я вспоминаю своего брата и наставника и говорю себе: «Держу пари, что если бы здесь был Билл, он разгадал бы эту загадку моментально!»
Интерес к спорту разжег во мне брат Бен. По всем стандартам он был выдающимся атлетом, и если бы он учился в ка-ком-нибудь из известных колледжей, его бы, я -уверен, сделали участником американской национальной команды. По способностям он, безусловно, стоял в одном ряду со многими выдающимися звездами спорта, с которыми мне приходилось встречаться 6 играх, выступая за команду колледжа и играя профессиональным футболистом. Бен был также замечательным игроком в бейсбол, быстроногим и обладающим сильным ударом; и если бы тогда неграм разрешалось играть в ведущих классах, я думаю, что Бен стал бы одним из тех, кто мог завоевать место в первых рядах.
Бен, который ближе всего подходил мне по возрасту, стал моим самым любимым братом. Он первый раскрыл для меня мир за пределами маленького городка. Когда мне было около четырнадцати лет, Бен получил работу на лето в качестве официанта в Наррагансетт, на Род-Айленд, где в местах отдыха богатых работали во время каникул многие негры-студенты. Я отправился туда вместе с Беном работать кухонным мальчиком. Моя работа — я уверен, что я никогда в жизни не был занят столь тяжелым трудом,— начиналась в 4 часа утра и продолжалась до самого позднего вечера, пока я не разделывался с горой кастрюль и сковородок, которые надо было выскоблить, с картошкой, которую надо было начистить, с бесчисленными приказаниями шеф-повара, поваров и их помощников, которые вовсе не считались с кухонным мальчишкой, кончая работу задолго до того, как тот в последний раз перетирал и приводил все в сверкающий порядок. Однако всегда где-то совсем рядом чувствовалось успокаивающее присутствие брата Бена, который внимательно следил за младшим братишкой на кухне, ошеломленным суматохой и грохотом своей первой работы, наивным среди других, умудренных опытом жизни. Позже, в годы учения в колледже, я снова приезжал в Наррагансетт и там подружился со многими из официантов, кондукторов автобусов и кухонных рабочих, с которыми дружу до сих пор. Из этих студентов-рабочих вышло много ведущих специалистов-негров, которых я встречаю сегодня по всей стране.
Моя сестра Марион не бывала дома так много времени, как Бен, но мысль о ней всегда вызывает во мне внутреннюю теплую улыбку. Сейчас она живет в Филадельфии со своим мужем, д-ром Уильямом Форсайзом. Случилось так, что Бен последовал примеру отца и стал священником, а Марион стала продолжать учительские традиции семьи матери. Еще девочкой она всегда приносила с собой в дом смех,— так полна была она теплого, мягкого юмора. Приезжая домой из школы, она готовила на кухне обеды и ужины, но при этом твердо считала, что место женщины не на кухне, по крайней мере, не все время на кухне, и поэтому каждый раз оставляла гору тарелок… для меня! (Мы всегда потешаемся над этим, когда собираемся вместе.)
Марион серьезно решила стать самостоятельной и сама пробить себе путь, сознавая отчетливее, чем кто-либо из нас, двойную тяжесть, которую придется нести негритянской женщине, стремящейся сохранить достоинство и осуществить свои цели в условиях нашего хваленого «образа жизни». Еще молодой женщиной она стала учительницей в Филадельфии и оставалась ею до недавнего времени. Я с гордостью вспоминаю ее привязанность к занятиям с так называемыми отсталыми детьми и ее стремление доказать, что заботливое внимание может поднять их до уровня других детей.
Оба — и Марион и Бен — очень похожи характером на отца. Не щедрые на слова, сильные духом, живущие по своим принципам И всегда бескорыстно преданные младшему брату, который не может даже выразить словами свою благодарность. Но в его сердце для них звучит песня, самая нежная из песен!
Когда мне было семнадцать лет и я был в последнем классе школы, я еще не знал, кем мне стать. Певцом? Нет, пение было для меня просто удовольствием. Поступить в театр? Только не я! Была неясная мысль, которая никогда не выражалась до конца,— стать священником. И хотя отцу понравился бы этот выбор, он никогда не понуждал меня к этому. Думалось, что, может быть, окончательное решение придет в колледже. Вопрос о колледже считался давно решенным — университет Линкольна, питомцами которого были отец и Билл.
Но позднее я узнал о конкурсных экзаменах для всех учащихся в штате Нью-Джерси. Наградой могла стать четырехлетняя стипендия в Ратжерс-колледже. Сейчас это государственный университет с числом студентов, превышающим 12 тысяч. А тогда он был частным колледжем, где училось менее тысячи человек. Я знал этот колледж, он находился всего в пятнадцати милях от нас, в Нью-Брансуик. Один из самых старейших колледжей Америки (основанный в 1766 году), он считался одним из лучших. Одному — двум неграм было разрешено поступать в этот колледж, но уже в течение долгого времени среди студентов Ратжерса негров не было.
Отец сказал, что мне следует попытать счастья на экзаменах, которые для нашего графства состоятся в здании суда в Сомервилле. Мы предпочитали университет Линкольна, но если бы мне удалось выиграть эту стипендию, то финансовое положение отца, доход которого был весьма скромным, стало бы легче. Существовало одно большое препятствие: предварительные испытания я должен был пройти за год до этого, сдав экзамены за первые три года средней школы. Каким-то образом я не знал об этом, и теперь мне предстояло сдавать экзамены за весь четырехлетний курс в тот же трехчасовой срок, в который другие участники конкурса должны ответить лишь по курсу последнего года. Но, несмотря на эту трудность, мы решили, что награда стоит попытки, и я засел за занятия, готовясь ко дню испытания. Дополнительное препятствие требовало дополнительной работы, и я усиленно занимался до самой поздней но.чи. Добрые пожелания товарищей по классу и учителей, с одной стороны, и злая воля д-ра Акермана — с другой, были, как шпоры, которые заставляли меня усиленнее работать. Но прежде всего следует, конечно, сказать о спокойной уверенности моего отца.
В конце концов я получил эту стипендию. В моей жизни это было решающим моментом. То, что я буду учиться в Ратжерсе, стояло здесь на последнем месте, так как я был уверен, что в университете Линкольна я чувствовал бы себя лучше. Важно было следующее: с того дня в моем сердце глубоко укоренилось убеждение, которое не удалось бы поколебать ни одному из Акерманов в Америке. В равенстве могут отказывать, но я знал, что я не ниже других.
Вскоре после тех конкурсных экзаменов, весной 1915 года, я принял участие в конкурсе по риторике для учеников школ всего штата, который состоялся в Ратжерсе. Я получил приз в своей школе, я был прилежным учеником своего отца, мастера речи, и я вместе с семьей и товарищами по классу надеялся, что мне удастся завоевать первый приз. Но этого не произошло. Первый приз получил Гилмар Дженсен, негр из Эсвьюури Парк; на втором месте была белая девушка; я стал третьим.
Я читал на этом конкурсе знаменитую речь Уэнделла Фил-липса о Туссене-Лувертюре. Я не знаю, почему выбрал именно ее (мне кажется, что так посоветовал брат Билл), но теперь я рад, что выбрал именно это, потому что тогда еще не мог полностью оценить ее значение и не понимал важности того> что такие слова произносит негр перед аудиторией, состоящей почти целиком из белых. Я стоял перед ними и со всем пылом и искусством красноречия, на какие был способен, бросал испепеляющие слова Уэнделла Филлипса, направленные против самой идеи превосходства белых! Его замечательная речь в честь великого гаитянского революционера была произнесена в Бостоне и Нью-Йорке в первый год гражданской войны, еще до отмены рабства негров. Он бросал вызов своим слушателям, «голубоглазым саксам, гордым своей расой», предлагал им назвать хоть одного «англосакса, которого самые горячие поклонники увенчают такими же лаврами, какие злобные враги надели на чело этого негра».
Потом шли слова самого пламенного Туссена, обращавшегося к чернокожим, которыми он руководил в победоносном восстании и против которых Наполеон высылал генерала Леклерка с 30 тысячами войска:
«Дети мои, Франция пришла, чтобы сделать нас рабами. Бог дал нам свободу; Франция не имеет права отять ее. Поджигайте города, уничтожайте урожай, разрушайте пушками дороги, отравляйте колодцы, покажите белому человеку тот ад, который он пришел сюда сотворить!»
(Чересчур сильно для ребенка! Но я весь был сосредоточен на том, чтобы правильно произнести фразу и чтобы дикция была безупречной, и не думал о значении этих зажигательных слов.)
Правда, в речи было несколько смягчающих ноток, когда Уэнделл Филлипс уверяет добрых белых людей, слушающих его, что Туссен-Лувертюр не только пощадил своих бывших хозяина и хозяйку, но и по доброй воле позаботился о их дальнейшем безбедном существовании и что каждый из его черных генералов был столь же великодушен с тем семейством, которому он ранее принадлежал. В опубликованном тексте речи Филлипса в этом месте написано: «Громкие возгласы одобрения»,— и, вероятно теми, кто слушал меня, это место тоже было воспринято с удовольствием.
Но голос аболиционистского оратора продолжал безжалостно греметь: негр, еще порабощенный на Юге и презираемый на Севере, во всех отношениях равен белому; и Туссен, «чистокровный африканец», был не только «Первым среди черных», как его звали, но не сравнимым ни с кем из людей. Я повторил все это и потом подошел к центральному месту речи, вложив в него всю силу голоса, и подчеркнул его самыми выразительными жестами:
«Сегодня вы считаете меня фанатиком, потому что воспринимаете историю не глазами, а своими предрассудками. Но… муза истории еще начертает имя Фокиона во славу греков, во славу римлян — Брута, во славу Англии — Хемпдена и Лафай-ета — во славу Франции. Она назовет Вашингтона распускающимся бутоном нашей ранней цивилизации и Джона Брауна— ярким цветком нашего полудня, а затем, обмакнув перо в солнечный свет, напишет по светло-голубому полю выше всех этих имен имя солдата, государственного деятеля, мученика — Туссена-Лувертюра».
(Если мне когда-либо снова придется участвовать в подобном соревновании, я попытаюсь прочесть это еще раз.)
Уэнделл Филлипс, лучший из американцев! Борец за освобождение негров, белый товарищ нашего великого Фредерика Дугласа, оратор в бесчисленных городах по всей стране: «на литературные темы — плата 100 долларов; на тему о рабстве— бесплатно». Тогда я отдал должное лишь силе его красноречия, но потом мне на собственном опыте довелось узнать великую правду, о которой он говорил, когда после отмены рабства включился в борьбу за освобождение труда: «Если я хочу найти авангард человечества, то заглядываю в неспокойные сны аристократов и выясняю, что им снится».
Я мало знал о таких вещах в конце 1915 года, поступая в колледж, чтобы лучше изучить латинский и греческий, физику и математику, историю, которая не включала ни Туссена, ни Филлипса, и чтобы побольше играть в футбол. А когда я вышел в жизнь, главным над всем прочим было то, что я был сын своего отца, негр в Америке.
В этом был вызов.
На тех страницах, которые последуют дальше, я не собираюсь рассказывать о своей жизни со времен детства, потому что не такова цель этой книги. Хотя многое из личной жизни будет рассказано и в последующих главах, я старался выразить прежде всего свои мысли по вопросу, который важнее, чем всякая личная жизнь. Этот вопрос — борьба моего народа за свободу. Все, что случилось позже, после Ратжерса и Колумбийской юридической школы: мой путь как артиста в Америке и за границей, мое участие в общественной жизни, взгляды, которых я сегодня придерживаюсь,— все это уходит своими корнями в мои юные годы.
Я избираю путь
В последние годы мои политические взгляды, или, вернее, те политические взгляды, которые мне приписывают, были предметом широкого обсуждения и споров не только среди американской общественности в целом, но и среди негров в частности. Обо мне высказывалось столь много людей, что, мне кажется, будет только справедливо, если я воспользуюсь случаем и сам расскажу о себе. Я не собираюсь вести спор ради спора, я стремлюсь лишь установить истину. Я постараюсь как можно яснее изложить свои взгляды и объяснить, как я пришел к ним.
Многие забыли, а может быть, большинству молодых людей и вовсе не известно, что мои взгляды по международным вопросам не представляют ничего нового. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я впервые посетил Советский Союз и высказал свои дружеские чувства к людям этой страны. Столь же давно я проявлял особый интерес к жизни и культуре африканских народов, меня глубоко волновал вопрос их освобождения. До того, как «холодная война» породила иную атмосферу, многие негры целиком одобряли эти мои интересы и цели. В 1944 году я был награжден медалью Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения причем было отмечено, что я «внес свой вклад в дело освобождения всего человечества». То же было в 1943 году, когда меня избрали почетным членом колледжа Морхауз в Атланте, и никого ничуть не беспокоило, когда я в речи, произнесенной по поводу этого события, сказал: «Огромные достижения всех народов Советского Союза являются неоспоримым доказательством их талантов, находившихся ранее под спудом. Не только крестьяне, которых считали неспособными к овладению сложной индустриальной техникой, но и так называемые отсталые народности доказали, что они не хуже других».
Мы знаем, конечно, как резко изменился в нашей стране политический климат в послевоенные годы. Но даже в самый худший период маккартизма, который, к счастью, в настоящее время, кажется, идет на убыль, я не понимал, почему мои взгляды должны изменяться вместе с погодой. Я не пошел по этому пути, и ни посулы, ни угрозы не сдвинули меня с моих позиций. Я вспоминаю, что, когда в 1936 году я был в Лондоне, меня посетил Джон Гамильтон, бывший тогда национальным председателем республиканской партии. Он предложил мне вернуться в Америку, чтобы вести среди негров кампанию за Альфа Лэндона, против президента Рузвельта. В награду за это он пообещал мне, актеру, право диктовать условия будущих контрактов с Голливудом на фильмы-боевики, поскольку крупнейшие магнаты кино были приверженцами республиканской партии и ненавидели президента-демократа. Я отверг это предложение и сейчас еще улыбаюсь при мысли, что кто-то мог подумать, будто я стану разъезжать по стране и уговаривать негров пойти против «нового курса», чтобы вернуть к власти партию Герберта Гувера. Раньше, почти в самом начале своей карьеры, я отклонил предложение одного знаменитого импрессарио, который уговаривал меня подписать очень выгодный десятилетний контракт при условии, что он возьмет на себя руководство моей общественной деятельностью. В то время я был еще не так тверд в своих взглядах, но в одном я был непреклонен, а именно в том, что руководить мною будет моя собственная совесть и я не позволю никому водить меня ни на золотой, ни на какой другой цепи.
В ранние годы артистической деятельности я разделял преобладавшее тогда среди негритянских артистов мнение, что для нас не имеют никакого значения.ни содержание, ни форма пьесы или фильма, в которых мы играем. Единственное, что имеет значение,— это возможность, так редко выпадающая нам на долю, получить какую-нибудь роль, любую роль в пьесе или в кино. Если же негритянскому актеру предлагали ведущую роль — о! — это была поистине необычайная удача! Позднее я понял, что негритянский артист не должен относиться к искусству, руководствуясь только собственными, эгоистическими интересами, и что он несет ответственность перед своим народом, который справедливо негодует по поводу традиционного и примитивного изображения негров на сцене и на экране. И тогда я решил: если продюсеры Голливуда и Бродвея не предложат мне настоящих ролей, я вообще откажусь от их предложений. Когда в годы войны мне представился случай выступить перед американскими зрителями в одной из пьес Шекспира (пятнадцать лет спустя после моего первого выступ-пения в ней в Лондоне), я был глубоко удовлетворен мнением моего народа по поводу этого выступления. Оно было, в частности, выражено доктором Бенджамином Мейсом, который заявил, что я «оказал большую услугу негритянскому народу и всему миру, сыграв Отелло и тем самым доказав, что негры способны создавать большие и значительные роли в театре, а не только участвовать в обычных дешевых представлениях, которые им так часто навязывают Голливуд и Бродвей».
Начало было положено, и теперь у негритянских артистов появились более широкие возможности. Однако им предстоит еще тяжелая борьба за равноправное положение в театре, кино, на радио и в телевидении. Я радуюсь и горжусь, наблюдая, как многие из наших молодых актеров, певцов и танцоров борются за настоящие сценарии, за роли, соответствующие их талантам.
Несколько лет назад, когда я отказался петь перед сторонниками сегрегации, это вызвало сенсацию. Сегодня я счастлив, что многие другие артисты занимают такую же позицию. И если порой какой-нибудь видный негритянский артист соглашается выступать на унизительных условиях, то для его народа это тоже становится сенсацией, только сенсацией неприятной. Мы имеем полное право гордиться новым подрастающим поколением наших артистов, и мы обязаны поддерживать их в борьбе против дискриминации в театре. Они стремятся правдиво изображать наш народ в искусстве. И мы обязаны оказать им поддержку.
Мои взгляды по вопросам международной политики сложились в Лондоне в те годы, когда я жил среди англичан и время от времени путешествовал по другим странам. Поэтому у меня есть некоторые расхождения со многими другими неграми моего поколения по ряду вопросов.
Начав артистическую деятельность в качестве концертного певца и актера в Соединенных Штатах, я, как и многие другие негритянские артисты, отправился за границу прежде всего для того, чтобы работать там по своей профессии. Если в настоящее время в Соединенных Штатах возможности работы для негритянских артистов все еще весьма ограничены, то тридцать лет назад дело обстояло во много раз хуже. После нескольких поездок за границу я решил остаться в Европе и поселился в Лондоне. Причина была та же самая, которая в течение многих лет побуждала миллионы негров переселяться с юга США в другие районы страны. Только мне в Лондоне жилось несравненно лучше, чем неграм с Миссисипи в Чикаго.
О моем успехе в Лондоне уже писалось. Я достиг его благодаря тому, что в Англии у меня были для этого все возможности. Но речь пойдет не о том. Конечно, мне было приятно, что я смог занять заметное место в театре, кино и стать популярным концертным певцом, пластинки которого пользуются успехом. Еще большее удовлетворение я испытывал от дружественного приема, который я встречал в английском обществе. Вначале это было преимущественно «высшее общество» — люди, которые покровительствовали искусству и составляли основную часть публики в концертных залах. Так я оказался среди самых аристократических кругов. Здесь я был «принят», выражаясь старомодным языком, который в Англии все еще в обычае, как «джентльмен» и как «ученый муж». Образование, полученное мною в университете Ратжерса, и моя склонность к исследовательской работе придавали мне в Англии больший вес, чем в Америке, где чековая книжка ценится выше, чем ум, и где людей науки часто не принимают всерьез, а то и подозревают в «подрывной деятельности»…
Если бы в те счастливые дни мне кто-нибудь предложил «снова вернуться» в расистскую Америку, я бы сказал, что он сошел с ума. Ехать обратно? Господи боже, чего ради?
Позднее, когда я изменил свой образ жизни в Англии и сдружился с простыми людьми, эта страна понравилась мне еще больше. Мне захотелось обосноваться здесь навсегда и лишь изредка посещать Соединенные Штаты.
Но Лондон был центром Британской империи, и именно здесь я «открыл» Африку. Это открытие оказало большое влияние на всю мою жизнь. Мне стало ясно, что я не смогу остаться в Англии и превратиться в англичанина. Я понял, что я африканец.
Как большинство детей Африки, живущих в Америке, я очень мало знал о стране своих отцов, но в Англии мне пришлось познакомиться со многими африканцами. Имена некоторых из них известны сейчас всему миру: Нкрума Азикиуе и Кеньятта2, который находится в заключении в Кении. Многие из африканцев были студентами, и я долгими часами беседовал с ними и принимал участие в деятельности студенческого Союза Западной Африки. Понемногу они стали смотреть на меня, как на своего: они гордились моими успехами и избрали мою жену и меня в почетные члены этого Союза. Большинство студентов было знатного происхождения, но, кроме них, я познакомился с представителями других классов Африки — с моряками портов Лондона, Ливерпуля и Кардиффа. У них тоже были свои организации. Я много узнал об их жизни и о жизни народов Африки.
Как артист, я, естественно, прежде всего заинтересовался культурой Африки. Культурой? Иностранные правители этого континента утверждали, будто в Африке нет никакой культуры, достойной упоминания. И это в то время, когда музыканты и скульпторы Европы были потрясены открытым ими искусством Африки. Я с захватывающим интересом погрузился в изучение Африки в лондонском Институте восточных языков и понял, что африканская культура — это поистине мировая сокровищница.
Людям, с презрением относящимся к африканским языкам как «варварским диалектам», никогда не понять богатства этих языков, глубины философии и поэтичности эпоса, дошедшего до нас из глубины веков. Я изучал и продолжаю изучать африканские языки: йоруба, эфик, беник, ашанти и другие.
Я познал истоки культуры моего народа, особенно в области нашей музыки, которая и по сей день является самой богатой и самой здоровой в Америке. Ученые проследили влияние африканской музыки на Европу, на Испанию (через мавров), на Персию, на Индию и Китай, а также на Северную Америку. Я пришел к поразительному выводу, обнаружив сходство между африканской и китайской культурой (о чем я еще надеюсь когда-нибудь написать).
Я гордился Африкой, и моя гордость росла вместе с моими знаниями, она побудила меня выступить против тех, кто презирал ее. Я писал статьи в «Нью стейтсмен энд Нейшн», в «Спектейтор» и в другие газеты и журналы, добиваясь, чтобы существующие, но неизвестные сокровища африканской культурь стали достоянием всего мира. Я спорил и дискутировал по этому вопросу с такими людьми, как Герберт Уэллс, Ласки и Неру со студентами и учеными.
В той борьбе, которую я вел, был определенный смысл, официальные власти поняли это раньше меня. И настал день когда Британская разведывательная служба обвинила меня в том, что деятельность моя приобрела политический характер. Дело в том, что вопрос, которым я стал заниматься, перерос себя. Если африканская культура была такой, как я говорил и доказывал, то как же тогда надо было поступить с заявлением о том, что народам Африки понадобится еще тысяча лет развития для того, чтобы они могли управлять своими государствами?
Мой интерес к Африке принял другое направление после того, как один африканец рассказал мне о своей поездке в Советский Союз. Он путешествовал по востоку этой страны и видел якутов — народность, которая при царизме считалась отсталой. Он был поражен сходством ушедшего в прошлое родового строя якутов с жизнью его собственного народа в Восточной Африке. Что произошло бы с народностями, подобными якутам, если бы они были освобождены от колониального рабства и стали бы частью строителей социалистического общества?
Да и сам я, впервые приехав в Советский Союз в 1934 году, увидел якутов и узбеков. Эти народы, которые в прошлом подвергались угнетению, теперь совершили прыжок от первобытнообщинного строя к современной промышленной экономике, от неграмотности к вершинам знаний. Их древняя культура расцветает и обогащается. Их молодежь овладевает наукой и искусством. Разве они совершили это за тысячу лет? Нет, им понадобилось для этого даже менее двадцати!
Так, интересуясь Африкой, я заинтересовался Советским Союзом и поехал туда, чтобы посмотреть, что там делается. Я много раз говорил о том, как я был доволен, когда убедился, что людям с цветной кожей там ничто не угрожает, что они свободны и равноправны. Об этом не раз говорили и в этом не раз убеждались и другие иностранцы… Я не думаю, чтобы это могло не понравиться какому-нибудь негру. Во всяком случае, мне все это пришлось по душе. И я решил, что будет очень хорошо послать сына учиться в Советский Союз, и он учился там в школе в течение двух лет. Я знаю, что многие сделали из этого факта далеко идущие выводы. Но Поль-младший, который затем поступил в среднюю школу в Спрингфилде, в штате Массачусетс, и закончил колледж Корнелла в Нью-Йорке, рассказывал, что время, проведенное в московской школе, было незабываемым, что у него были хорошие учителя и хорошие товарищи, что он хорошо выучил язык. Почему же все это должно беспокоить кого-нибудь? (Вероятно, это обеспокоило государственный департамент, потому что этот факт выдвигался в качестве одной из причин, по которой я был лишен паспорта!)
Я пришел к выводу, что опыт многих национальностей и рас в Советском Союзе, в обширной стране, занимающей одну шестую часть земного шара, очень ценен для людей других национальностей на Востоке; он поможет им построить новое общество. Сейчас, когда многие народы Азии и Африки завоевывают себе свободу, среди них есть немало людей, включая и их вождей, которые говорят, что находят много ценного для себя в достижениях Советского Союза и нового Китая. В такой стране, как Индия, например, широко распространено мнение, что их проблемы в той или иной форме, вероятно, сможет разрешить социализм.
Я чувствовал, что все возрастающий авторитет Советского Союза на международной арене сыграет важную роль и в освободительном движении колониальных стран. Правильность этого взгляда полностью подтвердилась, когда совсем недавно мир увидел, как быстро и эффективно Советский Союз блокировал западный империализм при его попытке ^отнять у свободного Египта Суэцкий канал. Здесь, в Нью-Йорке, где находится Организация Объединенных Наций, мы имели возможность видеть своими собственными глазами, как представители Советского Союза и других социалистических государств голосовали за поддержку цветных людей мира. Некоторые говорят, что это — всего лишь политическое заигрывание. Но разве для цветных людей всего мира было бы плохо, если бы делегаты Соединенных Штатов в ООН так же «заигрывали» с ними, голосуя за интересы цветных? .
Официальные круги Вашингтона изобразили мои взгляды на Советский Союз и теплые чувства дружбы по отношению к людям этой страны и их дружеские чувства ко мне как сугубо греховные. Мне приписывалось, что я являюсь участником какого-то «международного заговора».
Хотите знать правду? Я не участвую и никогда не участвовал ни в каком международном заговоре, и я не знаю никого, кто был в такой заговор вовлечен. Это ясно каждому, особенно негру. Если бы у правительственных чиновников имелись хоть малейшие доказательства моего участия в заговоре — можете прозакладывать ваш последний доллар,— они сделали бы все возможное, чтобы посадить меня за решетку! Но таких доказательств у них нет, потому что это обвинение — ложь!.. В 1946 году в Калифорнии при разборе дела в суде я дал присягу, что не являюсь членом коммунистической партии, но с тех пор я отказывался давать какие-либо устные или письменные показания по этому вопросу. В этом отказе нет ничего таинственного. По мере того как усиливалась «охота за ведьмами», стало ясно, что постановка подобных вопросов говорит о нарушении основных принципов конституции. Когда сценаристы и режиссеры Голливуда, известные под именем «Десяти голливудцев», выступили против нарушения современными инквизиторами основного положения конституции, гарантирующего свободу слова и совести, суд лишил их свободы, и они были посажены в тюрьму. Правда, с тех пор Верховный суд стал более либерально относиться к подобным вещам, однако беззаконие еще существует. Поэтому для меня, как и для многих других, стало делом принципа не подчиняться требованиям Комиссии по расследованию или чиновников госдепартамента, которые нарушают конституционные права всех американцев.
Много раз я публично выражал свою веру в принципы научного социализма. Я глубоко убежден в том, что социалистическое общество обеспечивает всему человечеству переход на более высокую ступень-развития, что это форма общественной жизни, которая в области экономики, эстетики, общественной и культурной жизни стоит выше системы, основанной на частной собственности…
Сегодня сотни миллионов людей, большая часть населения мира, живут при социализме или идут к нему. Вновь освобожденные народы Азии и Африки серьезно решают вопрос, какую экономическую систему им следует принять и какая система будет более эффективной в их условиях. Некоторые из выдающихся деятелей этих народов настаивают, что наилучшим путем является путь социалистического развития, и в доказательство своей правоты указывают на Советский Союз, Китайскую Народную Республику и другие страны социализма.
Я не намереваюсь отстаивать здесь свои политические взгляды. Невозможно разрешить словесными доводами вопрос о том, какой общественный строй лучше для человечества.
Вкус пудинга, как говорит пословица, узнаешь во время еды. Пусть разные социальные системы соревнуются друг с другом в условиях мирного сосуществования, и тогда люди сами смогут решить, какая система лучше. Я не настаиваю на том, что кто-то должен согласиться с моими взглядами, но не могу также признать за кем-нибудь право навязывать мне свои взгляды. Разве это не справедливо?
В течение многих лет моей жизни я знакомился с различными людьми и никогда не боялся встать на сторону тех, кто был не согласен с существующим положением или придерживался радикальных взглядов. Так было с ранних времен, когда я работал в американском театре, где впервые встретил людей, восстававших против традиционных порядков. И сегодня Бенджамин Дэвис 1 является моим дорогим другом, и я всегда с радостью говорю об этом. Бен Дэвис был лидером коммунистической партии нашей страны в течение многих лет. Я знаю Бена Дэвиса уже давно; я восхищался им, когда он, тогда еще молодой адвокат в городе Атланте, смело защищал от судейского крючкотворства юношу-негра и в конечном счете выиграл •процесс, я восхищался им и тогда, когда он, член городского муниципального совета в Нью-Йорке, защищал права нашего народа, и я был вновь восхищен им, когда он, еще находясь в тюрьме, начал открытую борьбу против «джимкроуизма» в Федеральном суде… Разве могу я не считать своим другом такого человека?
Главное обвинение против меня было основано на моих выступлениях на Всемирном конгрессе сторонников мира, состоявшемся в Париже в 1949 году. То, что я сказал там, было искажено и неправильно процитировано, чтобы подвергнуть сомнению мою лояльность как американского гражданина. Я приехал в Париж из Англии, где за день до отъезда вместе с президентом Южноафриканского конгресса индийцев доктором Я. М. Даду присутствовал на митинге лондонского Комитета по координации деятельности колониальных народов. То, что происходило на митинге, и то, о чем я говорил в Париже, содержится в показаниях, данных мною во время заслушивания моего дела 12 июня 1956 года в Комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности (точнее было бы ее назвать «Антиамериканской комиссией»!). Со времени конгресса прошло семь лет, и на заседание Комиссии вызвали какого-то человека, который не был в Париже и не знал, о чем я говорил там, и он изложил свои взгляды относительно того, что якобы я сказал тогда.
Что касается лондонского митинга и моего выступления на следующий день в Париже, то я дал следующие показания:
«На митинге присутствовало две тысячи студентов, представлявших различные колониальные страны с населением от шести до семисот миллионов человек, а не просто пятнадцать миллионов негров Америки. Участники митинга просили меня выступить на Парижском конгрессе и заявить от их имени, что они не хотят войны. Именно это я и сказал. В речи, произнесенной в Париже, я ни разу не говорил, что пятнадцать миллионов негров готовы на все. Но сегодня стало ясно: девятьсот миллионов других цветных народов заявляют, что они не будут воевать с Советским Союзом. Разве это не так? Четырехсотмиллионный народ Индии и миллионы цветных людей в других странах мира заявили, что они не намерены умирать за кого бы то ни было, что полны решимости до конца отстаивать свою независимость. Речь идет уже не о пятнадцати миллионах цветного населения, а о сотнях миллионов. Вместе с тем, джентльмены, я заявил тогда, что не могу себе представить, что какой-либо народ мог бы взять в свои руки оружие и во имя интересов сенатора Истлэнда 1 начать войну. Я и сейчас, джентльмены, утверждаю это. Я считаю, что белым американцам полезно будет подумать, стоит или не стоит неграм воевать за людей, которые их третируют.
Что следует сделать американскому правительству? Оно должно прийти на Миссисипи и защитить мой народ. Вот что ему следует сделать».
Председателю Комиссии Уолтеру, соавтору расистского закона Маккарена — Уолтера об иммиграции, не нравилось то, что я говорил, и он начал стучать своим молоточком, чтобы я замолчал. Но я продолжал говорить:
«Я нахожусь здесь, чтобы защитить мой народ, чтобы отстоять право негров быть полноправными гражданами Соединенных Штатов. Этих прав нет у негров штата Миссисипи. Их нет у негров города Монтгомери. Вот почему я сегодня здесь. А вы пытаетесь заткнуть рот всем цветным людям, которые хотят бороться за права своих народов!»
В 1949 году в Париже я понял, а время еще более укрепило меня в этом мнении, что каждый здравомыслящий человек считает подготовку войны бессмысленным и роковым делом. Большинство цветных народов земного шара твердо заявило, что они хотят мира, и на своей конференции в Бандунге (Индонезия, 1955 год), которая имела международное значение, они объединились на основе программы, способствующей делу мира.
Мне очень хотелось поехать на это историческое собрание в качестве наблюдателя, но так как мне отказали в паспорте, пришлось ограничиться приветственным посланием. (Впоследствии госдепартамент указывал на это послание как на еще одну причину, по которой мне следует отказать в поездке за границу.) В своем приветствии Бандунгской конференции, как и в моей речи в Париже, я подчеркивал настоятельную необходимость предотвращения новой войны и указывал на непосредственную заинтересованность цветных народов в сохранении мира.
Я писал: «Переговоры и взаимное уважение — основные условия установления мира между народами. Если другие народы мира последуют примеру народов Азии и Африки, то это послужит противовесом политике с позиции силы и положит конец угрозе водородной войны. Народы Азии и Африки кровно заинтересованы в таком решении, так как общеизвестно, что атомное оружие было использовано только против народов Азии. В настоящее время существует угроза, что оно будет применено еще раз против азиатских народов.
Я полностью присоединяюсь к стремлению конференции предотвратить катастрофу, которая неизбежно принесла бы страдания и смерть всем народам мира. Все честные люди должны приветствовать цели конференции, которая призвана внести максимальный вклад стран Азии и Африки в дело международного мира».
Я также указывал, что конференция цветных народов Востока имеет огромное значение и для цветных народов Запада.
«Для негритянского народа Соединенных Штатов и островов Карибского моря было исключительно важно узнать, что Бакдунгская конференция была созвана «для рассмотрения проблем, представляющих особый интерес, проблем, связанных с уничтожением расизма и колониализма…»
Не приходится сомневаться, что наш интерес к этой борьбе действительно законный интерес и что мы должны любыми возможными путями стремиться к укреплению наших связей с поднимающимся большинством мира.
Что касается меня, то когда меня спрашивают сейчас, на какой точке зрения в международных делах я стою, я указываю на десять принципов Бандунга…
«Любовь найдет дорогу»
За время своего пребывания за границей, где в течение двенадцати лет (1927—1939) моим домом был Лондон, я понял, что где бы я ни путешествовал, моей родиной остается Америка. К этому заключению я пришел окончательно, когда мое дело слушалось в Комиссии палаты представителей и когда после моего заявления, что «в России я впервые почувствовал себя по-настоящему человеком — там нет никаких расовых предрассудков. как на Миссисипи или в Вашингтоне», один из членов Комиссии сердито спросил: «Почему же вы не остались в России?»
«Потому что мой отец был здесь рабом,— отвечал я,— и мой народ умирал, чтобы построить эту страну, и я хочу остаться именно в ней и быть частицей этой страны, как и вы. И никакие профашистские элементы не выгонят меня отсюда. Это ясно?»
Позвольте мне объяснить, как я пришел к такому убеждению. В Великобритании, среди англичан, шотландцев, уэльсцев и ирландцев — жителей этой страны — я понял, что самая сущность характера нации определяется не высшими классами, а простыми людьми и что простые люди всех наций — подлинные братья в великой семье человечества. Если в Великобритании были люди, которые жили грабежом колониальных народов, то там были также и миллионы других, которые зарабатывали свой хлеб честным трудом. И даже несмотря на то, что я все больше и больше чувствовал себя негром по духу или африканцем, как я тогда выражался, я все же почувствовал и осознал необходимость единства с белыми трудящимися, которых я понял и полюбил.
Это убеждение в единстве человечества, о котором я часто говорил, выступая в концертных залах и других местах, существовало в моем сознании наряду с глубокой преданностью делу моего народа. Некоторым людям эта двойственность кажется противоречивой. Белые, которые видели во мне «гражданина мира», исполняющего песни многих стран на языках их народов, удивлялись иногда, как я могу быть таким приверженцем цветных народов, а негры, с другой стороны, удивлялись, почему я так часто выражаю теплые симпатии к народам, которые кажутся им далекими и чуждыми. Но я не считаю эти чувства противоречивыми. В Англии я узнал, что между всеми нами действительно есть родство, есть основа не только для взаимного уважения, но и для братской любви.
Впервые я пришел к этой мысли благодаря песне. В этом нет ничего странного, ибо песни, живущие в течение долгого времени, всегда были самым чистым выражением человеческого сердца. В начале моей профессиональной музыкальной деятельности мне посчастливилось познакомиться с исключительно одаренным негритянским композитором и музыкантом Лоуренсом Брауном, а с годами это знакомство выросло в успешное сотрудничество и личную дружбу. Именно он помог мне понять инстинктивное чувство, что в основу моих концертов должны лечь простые красивые песни моего детства, которые я слышал каждое воскресенье в церкви и каждый день у себя дома и на улице,— эти торжественно-поэтические 34
песни-проповеди негритянского священника, эти трудовые песни и блюзы друзей моего отца с плантаций Северной Каролины.
Лоуренс Браун, который также знал и исполнял произведения народной музыки других стран наряду с песнями великих классиков Запада (многие из которых основаны на народных темах), был твердо убежден, что наша музыка — негритянская музыка африканского и американского происхождения — продолжает традиции лучших образцов мировой народной музыки. Таким образом, мой репертуар в течение первых пяти лет моей артистической деятельности состоял полностью из негритянских народных песен.
Затем я начал изучать песни других народов. В Англии я имел возможность познакомиться с сокровищницей английских, уэльских и гэльских  народных песен. И когда я исполнял эти чудесные мелодии, я чувствовал, что они так же близки моему сердцу и выражают ту же задушевность, которая столь характерна для негритянской музыки. Это родство отмечалось и до меня. В своей автобиографии Фредерик Дуглас, вспоминая «как веселые, так и печальные» песни, которые он слышал, будучи еще рабом на плантации, писал: «Хотя я был еще ребенком, эти незатейливые мелодии приводили мой дух в уныние. Нигде за пределами дорогой старой Ирландии в эти дни голода и нужды я не слышал звуков столь печальных» (Дуглас посетил Ирландию в 1847 году).
Тем не менее высокая оценка искусства другого народа на может сама по себе устранить те различия, которые отличают народы друг от друга. Можно любить африканскую скульптуру и быть совершенно безразличным к людям, создавшим эти шедевры. В Америке было очень много людей, которые высоко ценили и считали своей негритянскую музыку, не обращая в то же время никакого внимания на ее создателей.
Меня же мягкая красота народных песен Европы духовно сблизила с ее простыми людьми, а зловещий барабанный бой, сопровождавший события того времени, дал возможность и физически стать рядом с ними.
В годы моей жизни за границей я был свидетелем наступления фашизма; грохот маршевой музыки и топот ног марширующих солдат заглушили песни мира и братства…
Таким образом, и я как артист понял, что борьба с фашизмом должна стать нашим основным и самым важным делом.
В радиопередаче с континента, обращаясь к большому митингу, организованному в Лондоне в защиту Испании, я так объяснял свою позицию:
«Каждый артист, каждый ученый должен сейчас решить, на чьей стороне он стоит. У него нет другого выхода. Нельзя стоять в стороне от конфликта, взирая на него с олимпийских высот. Больше не может быть безучастных наблюдателей. Артистам, ученым и писателям брошен вызов, ибо сейчас в некоторых странах величайшее литературное наследие человечества обречено на уничтожение, там насаждаются порочные идеи расового и национального превосходства. Борьба врывается в душные аудитории наших университетов и других учебных заведений. Фронт борьбы повсюду. Нигде нет убежища».
Я понял также, что борьба за права негров — это неотъемлемая часть борьбы с фашизмом, и в том же выступлении я говорил:
«Артист должен сделать выбор между борьбой за свободу и рабством. Я сделал свой выбор. Иного пути для меня нет…»
В 1938 году я поехал в Испанию, и эта поездка стала поворотным пунктом в моей жизни. Там я увидел, что трудящиеся Испании, мужчины и женщины, героически отдавали свою жизнь до последнего вздоха за дело демократии в этом кровавом конфликте, а высшие классы — землевладельцы, банкиры и промышленники — натравили фашистского зверя на свой собственный народ. Рабочие других стран приехали в Испанию добровольно, чтобы оказать помощь в эпической обороне Мадрида. В Испании я пел от всего сердца, пел мужественным бойцам Интернациональной бригады. Новое теплое чувство к моей стране’ поднялось во мне, когда я встретился с бойцами батальона Авраама Линкольна — с тысячами отважных молодых американцев, приехавших из-за океана сражаться и, если нужно, умереть за то, чтобы «народное правительство, избранное народом и защищающее интересы народа, не исчезло с лица земли». Мое сердце преисполнилось восхищением и любовью к этим белым американцам, а когда я увидел негров в рядах батальона Линкольна в Испании, то и чувством великой гордости за свой народ. Некоторым из них, как, например, Оливеру Лоузу и Мильтону Герндону, суждено было погибнуть вместе с другими добровольцами и быть погребенными со своими белыми товарищами в испанской земле, далеко от родины. От родины? Да, от Америки, от моей родины, и в душе я сознавал, что обязательно вернусь туда когда-нибудь.
Испания — борьба с фашизмом и все, что я понял в ходе этой борьбы,— ускорила мое возвращение в Америку. Еще один год я прожил в Великобритании, и чем активнее я участвовал в рабочем движении, тем острее сознавал, что моим домом должна быть Америка. Я вспоминаю, как один из моих друзей в Манчестере помог мне еще глубже понять единство человечества. Он объяснил, насколько крепко мы оба связаны историей, страданиями и мечтами всего человечества. Он рассказал о своем отце и дедушке. Они познали жизнь, полную нужды и тяжкого труда, на фабриках Манчестера — центра текстильной промышленности Англии. И хлопок, который пряли его предки, связал их с другими тружениками в далекой Америке, чьим непосильным трудом этот хлопок был выращен,— с неграми-рабами, с моим народом; с моим собственным отцом. Во время гражданской войны в Америке рабочие Манчестера встали на сторону аболиционистов, хотя блокада Юга привела к прекращению поставок хлопка. А это принесло рабочим еще большие лишения. И в то же время фабриканты и их правительство стояли на стороне рабовладельцев. Это помогло мне еще глубже понять и яснее увидеть те силы в мире, которые борются за общие интересы и воплощают в жизнь идеи международного братства.
Горняки Уэльса, оказавшие большую поддержку антифашистскому движению, радушно встретили меня, когда я приехал к ним дать концерт в фонд помощи Испании, и пригласили посетить здание их профсоюза и их дома. Уэльские горняки и другие рабочие, с которыми я встречался в Англии и Шотландии, говорили о том, что между нами существует более тесная связь, чем только общая борьба за демократию, против фашизма. Борьбу эту породили классовые различия, говорили они, а я хоть и знаменит и богат, но вышел из трудовой среды, как и они, и потому мое место среди них, в рядах рабочего движения. Так они говорили.
И в Америке ведь тоже живут не одни только боссы, размышлял я, там тоже есть рабочие. Если мне здесь протянули руку братства рабочие Англии, то наверняка рабочие протянут ее мне и в Америке. В период наступающего величайшего кризиса я должен быть прежде всего среди негритянского народа, я должен принять участие в ею борьбе за новый грядущий мир, к которому он стремится.
Я расскажу американским неграм об Африке, думал я, и постараюсь установить союз между ними и их борющимися собратьями в колониях. Как артисту и гражданину, как негру и другу трудящихся, мне найдется немало дел на родине. И в 1939 году я возвратился в США…
За последние семь лет, в течение которых я был лишен личного общения с моими друзьями в других странах, я часто задумывался над словами песни, которую много раз исполнял в концертах,— «Любовь найдет дорогу». Как это верно! По почте, телефону и телеграфу, через друзей, побывавших за границей, я получил много теплых посланий дружбы и добрых пожеланий от людей со всех концов мира. Посылая письма, граммофонные записи песен и выступлений, давая киноинтервью, я старался поддерживать связь с моими иностранными слушателями и зрителями, но я не имел возможности принять многочисленные приглашения участвовать в концертах, играть на сцене и сниматься в кино.
В то время, когда мне не разрешались даже поездки в Канаду (для чего не требуется никакого паспорта), для меня были огромной радостью концерты, организованные Союзом металлистов и горняков Канады на границе США. В 1952 году я был приглашен на конференцию их союза «Майя, Милл энд Смел-тер Уоркерс». И когда госдепартамент не разрешил мне поехать к ним, то горняки организовали концерт, который должен был состояться в парке «Арка мира», на границе между штатом Вашингтон и провинцией Британская Колумбия. Я навсегда запомню этот концерт 18 мая 1952 года, когда тридцать тысяч канадцев съехались издалека, чтобы услышать меня, продемонстрировать дружеские чувства и выразить протест против всех барьеров на пути культурного обмена.
Более трех лет на этой границе проводились концерты, пока наконец госдепартамент не был вынужден отменить произвольное и незаконное постановление, запрещавшее мне путешествовать даже по тем местам, для поездки в которые не требовался паспорт. Рука братства? Да, я нашел это братство и в Канаде.
Всего несколько недель тому назад — осенью 1957 года — мне представилась еще одна замечательная возможность: петь для горняков Уэльса. Они проводили свой традиционный фестиваль «Эйстеддфод», для которого организовали мой концерт по телефону. Трудно выразить словами, как глубоко я был тронут. Ведь эта аудитория приняла меня как родного. И хотя я не видел тех, кто меня слушал, я никогда не был ближе к ним, чем в тот раз…
…Недавно я получил письмо, датированное 16 октября 1957 года, от директора театра Шекспира Глена Байм Шоу, кавалера Ордена Британской империи, в котором он приглашал меня принять участие в театральном сезоне 1958 года в Стратфорде-на-Эвоне. Такое приглашение — поистине большая честь для любого актера. Конечно, я еще раз подам прошение относительно паспорта, как я это делал неоднократно, когда получал приглашения не только из Англии, но и из других стран принять участие в концертах в Европе, сыграть роль в советском фильме и т. д. Но разрешит ли мне поехать госдепартамент?..
В следующей гдаве я подробнее остановлюсь на вопросе о моем паспорте, а сейчас мне хотелось бы рассказать еще об одной моей попытке добиться выступления перед широкой аудиторией.
Друзья в Европе работали над очень важным проектом: при поддержке Всемирной федерации профсоюзов они создавали фильм и хотели записать для него песню в моем исполнении. В этом была суть письма, которое я получил летом 1954 года. Письмо было кратким, с немногими подробностями. Слова и музыка песни прилагались, но имена поэта и композитора не были указаны. Песня была на немецком языке, а исполнить ее нужно было на английском. Исполнение каждой строки песни строго ограничивалось определенным количеством секунд, и к тому же я должен был петь без аккомпанемента (видимо, оркестровое сопровождение должны были «подложить» под мой голос позднее).
Это была песня мира и свободы, песня братства трудящихся всех стран. Конечно, я хотел исполнить ее. Но как это осуществить?
Я вспоминал Лондон и Голливуд, где я пел для кино: тщательно оборудованные, звуконепроницаемые студии с прекрасной акустикой, режиссер, помощник режиссера, звукооператоры, дирижер в наушниках, оркестр в полном составе, техники, электрики, рабочие, уйма дорогого оборудования. Мне оставалось только петь! Вероятно, на этот раз все будет несколько иначе. Здесь, в Нью-Йорке, я должен был стать чем-то вроде помощника режиссера в фильме, снимаемом где-то в Европе. Ну что ж, хорошо…
Первая задача Робсона-режиссера была несложна: он дал распоряжение Робсону-певцу выучить песню. Времени было в обрез, к тому же певец репетировал на немецком языке, пока Робсон-режиссер подыскивал кого-нибудь, чтобы написать английский вариант. Так как у меня в то время не было своего дома, то «студией» мне служил дом моего брата в Гарлеме — дом при церкви, в которой он был пастором. И скоро из его кабинета стали доноситься слова песни, которую я репетировал.
Это была волнующая песня о шести великих реках — Миссисипи, Ганге, Ниле, Янцзы, Волге, Амазонке — и о людях, которые трудятся в их плодородных долинах. Это были звучные и страстные стихи, но нужен был их английский перевод.
И когда однажды во время репетиции ко мне заглянул мой друг писатель Ллойд Браун, я рассказал ему о стоящей передо мной задаче и спросил, не поможет ли он мне перевести стихи на английский язык. Он согласился, и скоро у меня в руках уже был английский текст:
Старик Миссисипи злится, Топит наш скот, Опустошает поля…
Прекрасно… У певца уже готовы слова и музыка. Ну а как насчет записи песни, господин режиссер? Вы сказали, что времени у нас в обрез. Тогда возникла новая проблема. Крупные компании звукозаписи принадлежат «большому бизнесу», они наверняка отказались бы предоставить свои студии для такой работы, а маленькие компании не осмелились бы со мной работать. К тому же незадолго до этого я получил отказ от директоров нескольких компаний звукозаписи. Их уши, прекрасно настроенные на окрики Маккарти, были глухи к певцу мира.
Задачу решил мой сын. Поль-младший работает инженером-электриком и за последние годы стал настоящим мастером звукозаписи. Ему пришлось стать звукооператором и установить портативное оборудование для записи песни в доме пастора.
Когда мы приступили к записи, условия были далеко не идеальными.
Маленьких детей в доме еще можно было как-то утихомирить («Тише! Дядя Поль записывается на пленку»). Мы отсоединили телефон, чтобы он не звонил. Но кто мог поручиться, что на оживленной улице не засигналит такси и не испортит нам запись?
При такой обстановке режиссеру было бы простительно волноваться. Но он был слишком занят, исполняя роль певца, и не спускал глаз со своего сына, который стоял в противоположном углу комнаты, напряженно хмурясь, с секундомером в руке. Другую руку он поднял над головой, чтобы в нужный момент подать знак, предупреждая о конце строки. Такси сигналили, малыши кричали, и самолеты ревели над крышей, а шесть рек песни превратились в шестьдесят после новых и новых переделок, но наконец работа была окончена. Великие реки теперь текли своей дорогой по тонкой магнитной ленте, упакованной в небольшую коробочку и отосланной за океан…
Несколько месяцев спустя мы с восторгом прочитали вырезки из европейской прессы. В газетах рассказывалось о новом документальном фильме под названием «Песня Великих рек», снятом выдающимся голландским режиссером Иоресом Ивенсом. Этот фильм, писали критики,— «шедевр», «монументальная работа», «гимн человеку», «фильм, прославляющий труд и разоблачающий колониализм».
Обозреватели называли величественной музыку, написанную для фильма композитором Шостаковичем. А «неизвестным» поэтом оказался знаменитый немецкий писатель Бертольд Брехт. Сопроводительный текст к фильму был написан известным французским публицистом Владимиром Познером, эскиз для рекламного плаката фильма сделал Пикассо.
Мастера культуры, сторонники мира — вот, оказывается, с какими замечательными людьми я работал! Я преисполнился теплым чувством благодарности за то, что меня пригласили участвовать в фильме, дав мне, американскому негру, возможность объединиться с голландцем, русским, немцем, французом и со всеми остальными создателями фильма в творческом труде во имя мира и свободы.
Я был очень счастлив, когда год спустя, используя возможность побывать в Канаде, увидел в одном профсоюзном кинотеатре фильм, благодаря которому песня из домика в Гарлеме прозвучала перед зрителями всего мира. Миллионы людей во многих странах видели «Песню Великих рек». Сопроводительный текст звучал на арабском, японском, персидском, китайском, чешском, английском, русском, испанском, французском и многих других языках. Но народ Соединенных Штатов лишили возможности увидеть этот фильм.
Мы уверены, придет время, когда такие фильмы, зовущие к миру, будут снова приветствовать в нашей стране, а певцам мира будут давать паспорта для заграничных поездок. Никакие барьеры не смогут устоять перед волей народов к миру и свободе — самой могучей из рек, бурные волны которой катятся сейчас по всему земному шару.
Наше право на свободу передвижения
Дело о моем паспорте — лишь одно из многих дел, вынесенных за последние несколько лет на рассмотрение Федерального суда. В этих делах мы оспаривали полномочия бюро паспортов госдепартамента запрещать тому или иному просителю выезд за границу. Всякий раз, когда чиновники Вашингтона по своему усмотрению решали, что такая поездка «противоречит высшим интересам Соединенных Штатов», паспорта не выдавались. Конституционные вопросы, затронутые в этих судебных делах, включая и мое дело, может быть, скоро будут урегулированы Верховным судом. В мои намерения не входит обсуждение юридической стороны дела. Я не собираюсь также говорить об этом деле с точки зрения личного ущерба, нанесенного мне отказом в паспорте. Достаточно сказать, что, хотя мне не было предъявлено ни одного обвинения в нарушении какого-либо закона, я вынужден был понести убыток в несколько тысяч долларов. Я получил бы этот гонорар артиста по контрактам, которые не имел возможности принять. Да и судебные расходы по делу о моем паспорте составили за последние семь лет значительную сумму.
Но меня интересует другое: я хочу рассмотреть вопрос о праве негров на свободу передвижения постольку, поскольку он связан с вопросом о правах негритянского народа вообще.
Когда в 1950 году у меня отобрали паспорт (который я имел с 1922 года), я обратился в суд. С самого начала было очевидно, что все упирается в «негритянский вопрос».
Краткое изложение дела, представленное госдепартаментом на слушание апелляционного суда в феврале 1952 года, содержало следующее заявление, которым они выдали себя с головой.
«…Кроме всего прочего,— сообщал госдепартамент,— даже если бы в жалобе говорилось,— чего на самом деле нет,— что паспорт был аннулирован потому, что проситель является представителем широких кругов американских негров, мы утверждаем, что отказ просителю в паспорте не может рассматриваться как ущемление свободы передвижения, поскольку сам проситель откровенно признал, что он в течение ряда лет проявлял исключительную политическую активность в интересах независимости колониальных народов Африки».
Такая позиция госдепартамента должна оскорбить всякого честного американца, потому что по традиции в нашей стране (возникшей в результате великого восстания колоний против чужеземного правления) всегда считалось, что правомочно только то правительство, которое поддерживается народом. Для негров же точка зрения госдепартамента имела особенно важное значение. Если я, американский негр, могу быть ограничен в правах и обвинен в действиях, направленных против «высших интересов Соединенных Штатов», из-за того, что я выступаю за освобождение Африки, то возникает несколько существенных вопросов.
Каковы высшие интересы американских негров в деле освобождения народов Африки? Можем ли мы выступать против привилегий белых в Южной Каролине и не выступать против той же самой порочной системы в Южной Африке?
Да, в течение многих лет я активно участвовал в борьбе за свободу Африки, и я никогда не прекращу этой деятельности, что бы ни думал об этом госдепартамент или кто-либо другой. 42
Это мое право — право негра, право американца, право чело< века!
Но я решительно отрицаю, что, борясь за свободу Африки, я становлюсь врагом Америки. Более того, я заявляю:
—    Действительные враги Америки — те, кто выступает против независимости колониальных народов Африки!
Какие бы «решения» ни принимали чиновники из Вашингтона, приговор истории — мы читаем его в бурных событиях наших дней — гласит: «Те силы, которые противостоят свободе народов, обречены на полное поражение и позор!» Наша страна — одна из самых могущественных стран мира, но у Америки нет будущего, пока она отстаивает распадающуюся систему империализма. Колониальные народы — цветные народы всего мира — хотят быть равными и свободными, независимо от того, чьи «высшие интересы» стоят на их пути.
Было бы ошибкой считать, будто подлинным интересам нашей страны противоречит независимость колоний, и большинство американцев, белых и негров, понимает это. Именно поэтому люди, управляющие нашей страной, считают необходимым прикрывать свою поддержку империализма словами о защите «свободного мира». Это лишний раз доказывает, что американский народ в большинстве своем придерживается демократических взглядов и отстаивает независимость народов…
Позднее, в 1955 году, при слушании дела о моем паспорте в Федеральном суде прокурор США Лео А. Ровер, излагая позицию госдепартамента, заявил, что Поль Робсон «во время своих концертных поездок за границу неоднократно критиковал положение негров в Соединенных Штатах…».
—    Ну и что же? — спрашиваю я,— Я критиковал эти условия за границей так же, как я это делал у себя на родине, и я буду продолжать это делать до тех пор, пока эти условия не будут изменены. Что же делать негритянскому путешественнику — молчать или лгать о том, что происходит с его народом на родине? Я лгать не намерен!
От других американцев не требуют, чтобы они молчали или лгали об условиях их жизни. И я утверждаю поэтому, что навязывать такие ограничения неграм несправедливо, дискриминационно и нетерпимо!
С самого начала истории негров в Америке они отстаивали свое право на свободу передвижения. Десятки тысяч негров-рабов, которые, подобно моему отцу, стремились к свободе, использовали «подпольную железную дорогу». Они перебирались при ее помощи не только в северную часть Соединенных Штатов, но и дальше, в Канаду. Многие из этих искателей свободы беспокоились о своих собратьях, оставшихся, в рабстве, поэтому они объединялись с честными белыми американцами, своими друзьями-аболиционистами, чтобы по таким же «подпольным дорогам» вызволить из рабских оков сотни других негров. Со времен существования системы рабского труда до сегодняшнего дня понятие свободы передвижения неразрывно связано в сознании нашего народа с понятием общей свободы. Вот почему поезд железной дороги стал символическим образом и часто встречается в нашем фольклоре — в религиозных песнях и проповедях, в блюзах и балладах. Поезд обычно «движется к счастью», «мчится к земле обетованной». Так же поется и о судах — о «старом корабле Сиона» и «древнем ковчеге», которые понесут нас по волнам к свободе и спасению.
Некоторые из беглых рабов уехали в другие страны не ради собственной свободы — они хотели добиться освобождения своих сородичей, находящихся в цепях рабства. Доброе дело, которое они совершили за границей, живет и по наши дни, ибо моральная поддержка, которую оказывает нам сегодня Европа,— это ценное наследие деятельности тех негров — искателей свободы, которые пересекли океан, чтобы отстоять права цветного народа Америки. Были также и свободные негры, которые ездили за границу, чтобы рассказать правду и заручиться поддержкой в своем благородном деле.
«Моральная поддержка Англии и Европы» имела исключительно большое значение как для негритянского артиста, так и для деятеля негритянского движения. Право на свободу передвижения было действительно необходимо негритянскому артисту. Сто лет назад негритянский артист не имел возможности появиться на американской сцене в какой бы то ни было роли, даже в роли шута. (В те дни пользовались успехом музыкальные представления, в которых зачастую высмеивались негры. Но в них даже роль шута поручалась только белым. И лишь в конце прошлого столетия был достигнут «прогресс». В этих, к счастью, теперь исчезнувших традиционных спектаклях неграм наконец было разрешено выступать в шутовских ролях, но… с натертым жженой пробкой лицом.)
Поэтому на нашей сцене не нашлось места для такого величайшего в истории театра негритянского актера, как Айра Олдридж. И по сей день американцам неизвестно, что он добился большого успеха в Англии и прославился в Европе как выдающийся исполнитель шекспировских ролей. Олдридж родился примерно в 1807 году, он был сыном пресвитерианского священника. Образование свое Олдридж получил в университете Глазго. В лондонском Королевском театре, где в 1930 году я исполнял роль Отелло, за сто лет до этого, в 1830 году, он с триумфом выступал в этой же роли. Вместе с великим актером Эдмундом Кином, игравшим роль Яго, Олдриджа с энтузиазмом приветствовали по всей Европе — во Франции, Пруссии, Швеции, России и Польше. Умер Олдридж в Польше в 1867 году.
Если перечислять здесь многих других негритянских певцов, актеров и танцовщиков, кто, используя право на свободу передвижения, завоевал свое место в искусстве, то это составит огромный список достижений негритянского народа…
Испытав искреннее негодование, вызванное событиями в Литл-Роке, Луис Армстронг, этот выдающийся музыкант, который намечал поездку в Советский Союз, сказал:
—    Если меня там спросят, что происходит в моей стране, то как я должен им ответить?
Вот что я скажу тебе:
—    Говори правду своего сердца, брат Армстронг, ту самую правду, которую ты говоришь здесь, на улицах Гарлема.
И все негры должны сказать ему:
—    Если тебя будут преследовать за правду, мы встанем на твою защиту. Мы вызовем такую бурю, что ни один узколобый и злонамеренный бюрократ в Вашингтоне не осмелится отнять у тебя паспорт!
Позорно и грешно, что мы не ответили энергичными протестами на отказ в паспорте Уильяму Дюбуа. Значение жизни и деятельности доктора Дюбуа трудно переоценить. Он самый ученый и мудрый среди нас. Он отец нашего современного освободительного движения.
Разве это не чудовищно, когда мелкие людишки на высоких постах осмеливаются утверждать, что такой человек не имеет права получить паспорт и не может ехать за границу, где его знают, где его почитают!..
Чтобы достичь равных гражданских прав — а это — наше справедливое требование,— мы должны всегда выступать
действовать как свободные люди. Когда мы критикуем по-ожение негров в Америке и говорим нашим согражданам на дине и народам за границей, что в действительности проис-одит в нашей стране, каждый из нас может сказать вместе
Фредериком Дугласом: «Поступая так, я чувствую, что выполняю долг подлинного патриота, ибо тот любит свою родину, то отвергает и не прощает ее недостатки».
Время настало
Мне кажется, что нынешнее положение негритянского насления в Соединенных Штатах позволяет сделать следующий вывод:
1.    Мы можем уже сейчас завоевать свободу в США; в на стоящее время можно добиться осуществления долгожданно целя — равных гражданских прав в соответствии с конститу цией.
2.    У нас есть силы, чтобы добиться этой цели: то, что мы сделаем сами, будет решающим.
В нашей стране многие категорически отрицают либо подвергают большому сомнению эти две идеи. В нынешний переломный период нашей жизни отрицание и сомнение проявляются как в действии, так и в бездействии.
Наши открытые враги — ярые сторонники мифа о превосходстве белых — утверждают: нет, дискриминация никогда не будет уничтожена.
— Позвольте мне внести в этот вопрос ясность,— заявил виднейший представитель этой группы Истлэнд в своей речи в сенате через десять дней после того, как Верховный суд запретил сегрегацию в школах.— Юг сохранит сегрегацию.
Сила тех, кто придерживается этой точки зрения, была продемонстрирована, когда сто сенаторов и депутатов палаты представителей Юга подписали манифест, в котором отвергали решение Верховного суда и торжественно взяли на себя обязательство противодействовать его осуществлению. Весь мир был свидетелем того, как за этими вызывающими словами последовали столь же вызывающие действия.
Сторонники другой идеи, которые выдают себя за наших друзей, утверждают, будто в настоящее время невозможно добиться осуществления наших законных прав. Вы должны ждать, говорят они, пока сердца ваших гонителей не смягчатся, пока дискриминация сама не умрет от старости. Эта концепция называется «градуализмом» ‘. Многие считают, что это практический и конструктивный путь. Им следует идти, чтобы достичь благ демократии для цветных американцев. Но эта идея сама по себе не что иное, как форма расовой дискриминации: ни в какой другой области жизни нашего общества нарушителям закона не предоставляют неопределенного времени, чтобы они приспособились к требованиям закона. В 14-й и 15-й поправках, служащих юридической гарантией наших полных гражданских прав, ничего не говорится о том, что в отношении негров конституция должна вступать в силу постепенно. «Градуализм» прошел уже слишком долгий путь. Уже минуло сто утомительных лет его существования, а конца этого пути так и не видно. Еще задолго до освобождения от рабства наш народ понял, что обещаниям свободы в будущем верить нельзя. Народная мудрость с горьким юмором говорила в песне времен рабства:
Мой хозяин обещал,
Что освободит меня, когда умрет.
Он жил так долго,
Что голова его стала лысой,
И он совсем отбросил мысль о смерти.
Рабский труд в конце концов был отменен — не постепенно, а сразу. Рабовладельцы уступили не под влиянием либеральной философии. Они были сокрушены мощным ударом, нанесенным по их насквозь прогнившей системе. Их не просили по пенни отдать те миллиардные ценности, которые они нажили, владея людьми. 13-я поправка лишила их сразу всего!
Некоторые из наших «лучших друзей» — в действительности наши враги, а «градуализм» — это лишь маска, прикрывающая лицемеров. Но есть также немало благонамеренных белых либералов и различных негритянских деятелей, которые искренне верят, что прогресс негритянского населения может быть только постепенным, что он не может быть насильственным, что на реакционеров не следует оказывать слишком сильного давления, что пять, десять или даже сто лет должно пройти, прежде чем на смену нашему гражданскому бесправию придут гражданские права. И есть еще немало негров, которые, глядя на такие места, как штат Миссисипи, печально качают головами и говорят, что должно пройти много времени, прежде чем наступят действительные перемены. Чем они отличаются от белых боссов? Это те же консерваторы, прогнившие до мозга костей. Те, кто считает, что процесс должен быть постепенным, основываются на убеждении, что демократические права для негров не столь обязательны и неотъемлемы, как для белых американцев. Крохотные улучшения положения «второразрядных» граждан они рассматривают как милость и свидетельство терпимости. Негр, дескать, должен полагаться на добрую волю тех, кто стоит у власти, и надеяться, что в один прекрасный день своими увещеваниями он откроет глаза людям, ослепленным предрассудками.
Эта точка зрения господствует в высших кругах правительства и во всей стране. Тем, кто наверху, нетрудно предаваться философским размышлениям и советовать угнетенным: «Будьте терпеливы, подождите — когда-нибудь наступит справедливость». Видит бог, мой народ долго терпел и долго страдал. Мой народ добр, чуток и великодушен… Но всякому терпению приходит конец. И если терпение некоторых из нас иссякло раньше, чем терпение других,— это не так уж важно сейчас. Важно то, что значительное большинство негров мыслит ныне понятиями сегодняшнего дня. Я утверждаю и приложу все силы для доказательства этого, что уже сейчас можно добиться предоставления неграм равных прав.
Но, может быть, это неосуществимая мечта и фантазия? Чтобы понять это, давайте взглянем широко открытыми глазами на окружающий нас мир. Давайте внимательно присмотримся к нашей действительности и постараемся осмыслить изменившуюся обстановку, а она ясно говорит: час пробил, все в наших руках!
События, происходящие у нас и за рубежом, настоятельно требуют немедленного предоставления демократических прав негритянскому народу.
Наш национальный кризис — это не просто вопрос «внутренних разногласий». Нельзя сохранить конституционное правительство в Соединенных Штатах, если негры останутся на положении граждан второго разряда. Президент Эйзенхауэр вопреки своей воле и желанию был вынужден признать, что вызывающие действия губернатора Фобуса ставят под угрозу самое наше государственное устройство. И впервые со времен «Реконструкции Юга»1 федеральные войска были двинуты на защиту конституции. Однако эти события не заставили правительство и господствующую верхушку, которую оно представляет, признать еще более важную истину: демократия не может существовать в расистской Америке. Когда представитель правительства обращается к белым расистам с призывом «помнить не только о своих предрассудках, но и об Америке», он повторяет ошибку тех, кто все еще наивно надеется, что и волки будут сыты и овцы целы…
Есть ли в нашей национальной жизни нечто непреодолимое, побуждающее в настоящее время к переменам?
Ответ может быть один: интересы подавляющего большинства американского народа требуют, чтобы негритянский вопрос был решен. Дело не только в проявлении справедливости к меньшинству. Решение этого вопроса одинаково необходимо для всех. Подобно тому, как во времена Линкольна основные интересы большинства американцев сделали неизбежным уничтожение рабства негров, так и сейчас эти интересы требуют ликвидации системы, при которой на негров смотрят как на второсортных граждан.
Сейчас становится все яснее, что главным препятствием на пути социального прогресса в нашей стране — в области труда, образования, народного здравоохранения и благосостояния — является та самая группа, которая упрямо противится предоставлению равных прав неграм. Сто членов конгресса, подписавших манифест южан против отмены сегрегации, не только враги негритянского меньшинства — это мощная реакционная сила, противостоящая всему американскому народу в целом. Они занимают свои места в конгрессе только благодаря отсутствию избирательных прав у негров. Их избирает каждый раз лишь небольшая кучка белых. И эти-то незаконно избранные диксикраты1 издают законы для всей нации. «Высшая белая раса», за которую они ратуют, не включает белых рабочих-бедняков. Эти расисты способствовали развитию того экономического процесса, который в значительной степени истощил богатейшие природные ресурсы Юга и превратил этот район страны в самый бедный.
Будучи сторонниками расширения «прав штатов», направленных против негров, они в то же время поддерживают так называемые «законы о труде», которые направлены против профсоюзов. Все реакционные законы, подрывающие завоевания рузвельтовской «новой политики»,— антирабочий закон Тафта — Хартли, закон Маккаррена — Уолтера против иммигрантов, закон Смита о контроле над мыслями — находили надежную поддержку в конгрессе прежде всего со стороны диксикратов. До тех пор, пока их не лишат политической власти, не может быть никакого экономического или социального прогресса для простых людей ни на Юге, ни на Севере. Более того, очевидно, что если эту злокачественную политическую опухоль не удалить из общественной жизни, не только не будет прогресса, но будет продолжаться движение вспять.
Внимание всей нации сосредоточено сейчас на словах и делах тех, кто выступает против решения Верховного суда о незаконности сегрегации в школах. Американский народ, который в продолжение столь длительного времени проявлял терпимость к сегрегации как к «местному обычаю», не может позволить и не позволит защитникам «джимкроуизма» подменить конституционное управление самоуправством и анархией толпы. Конфликт в настоящее время ограничивается главным образом школами. Однако конгрессмены, подписавшие «южный манифест», не ошибались, когда усмотрели в решении суда угрозу «привычкам, обычаям, традициям и образу жизни высшей белой расы». Если порочная доктрина «с равными правами, но раздельно» потерпит крах в отношении общественных школ, как сможет она оставаться законной в других областях общественной жизни?
Мы сознаем, конечно, что демократическое большинство тяжело на подъем и что яд расовых предрассудков глубоко проник в нашу национальную жизнь. Федеральное правительство мало чем отличается от правительств Южных штатов: это — тоже правительство белых. Ни одного негра нет среди членов всесильного сената, и только трое значатся среди 435 членов палаты представителей. Законодательство о гражданских правах не могло бы быть провалено или выхолощено одними диксикратами, без поддержки конгрессменов из других частей страны… Лицемерное отношение к правам негров было распространено по всей стране еще со времен провозглашения Декларации независимости, подтвердившей истину, что «все люди рождаются равными». Поэтому следует признать, что если бы в дополнение к внутренним факторам не существовало никакого другого, то изменений, о которых я говорю, могло бы и не произойти.
Этот другой фактор — неумолимый, властный и непреодолимый — давление международного общественного мнения, осуждающего расизм в Соединенных Штатах. Это давление явственно ощущается в нашей национальной жизни, и как самое давление, так и осознание его неуклонно нарастают.
Есть, однако, американцы, которые недостаточно понимают, почему возникает давление. Они рассматривают его как враждебную силу, которая угрожает положению США как мирового руководителя, которое они, кстати, сами себе присвоили. Источник этого давления они усматривают в «коммунистической пропаганде» среди цветных народов, составляющих большинство населения мира. А поскольку-де давление мирового общественного мнения возникло благодаря распространению «лжи» и «клеветы», с ним можно покончить, лишь организовав «поход правды», который покажет, что положению американских негров следует завидовать, нежели оплакивать его.
Сейчас все должны признать, что всемирная пропагандистская кампания, построенная на отрицании очевидной истины, не достигла своей цели. Факты по-прежнему сильнее слов. Обвинения в том, что протесты за границей против этих заявлений провоцируются «коммунистической пропагандой», говорят лишь о том, что их авторы не уважают разум и чувства не только цветных народов, но и демократически настроенных граждан всех верований и рас.
В таком случае чем же порождено настойчивое и неуклонно возрастающее давление в этом вопросе, идущее изо всех частей света? Одна из причин его — жестокий опыт второй мировой войны. Гитлер преподал миру жестокий урок. Мир понял, что расизм, поддержанный неограниченной властью и техникой современного промышленного государства,— это лютое чудовище, которое нельзя спускать с цепи. Но чем же отличается гитлеровская «раса господ» от истлэндовской «высшей белой расы»? …Незадолго до отстранения доктора Дюбуа с руководящего поста в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, в создании которой он принимал участие, Дюбуа обратился к ООН с призывом защитить права негров. В этом историческом документе он указывал, что расизм в Америке превратился в международную проблему. Дюбуа писал:
«Дискриминация, практикуемая в Соединенных Штатах в отношении собственных граждан, и нарушение ими собственных законов не может далее продолжаться, не нанося ущерба правам всех народов мира… Следовательно, этот вопрос, который, вне всякого сомнения, является в первую очередь внутренним и национальным вопросом, неизбежно становится международным вопросом, а в дальнейшем, по мере сближения народов, его международное значение будет все более и более возрастать».
Именно это и происходит сейчас. И те из нас, кто был слишком слеп, чтобы понять эту истину десять лет назад, могут прочитать ее сегодня в заголовках мировой прессы. Сама Организация Объединенных Наций отражает великие перемены, наступившие в результате сближения народов. В настоящее время в Азиатско-Африканском блоке в ООН насчитывается 29 государств, и во время переклички в Генеральной Ассамблее мы слышим имена все новых и новых государств, вступающих в члены ООН. Среди них и такие африканские государства, как Гана, Судан и прочие. Подобно громадному барометру, ООН регистрирует изменяющийся климат мира по мере того, как волна колониального освобождения катится вперед.
Значит, именно здесь, в изменившейся расстановке международных сил, и находится основной источник того давления, которое побуждает нас к переменам. Эра «белого господства» — империалистического господства горстки западных держав на Востоке — быстро подходит к концу. Рождается новая эра.
Мы, негры Соединенных Штатов, так же как и негры Карибского района,— только часть поднимающихся цветных народов мира. Дело не только в расовом родстве и общих чаяниях: нас объединило самое развитие истории. Ограбление Африки европейскими государствами, в результате которого наши предки оказались на этом континенте в положении рабов, было началом эры установления белого господства над значительной частью Азии. Сейчас же, когда приходит конец этой эры, должна решиться и наша судьба.
Свобода дается дорого, а миллионы людей все еще в цепях. Но они тоже тянутся к приближающемуся рассвету. В колонии Кения, например, африканские патриоты — так называемые мау-мау — преследуются, как дикие звери, а их вождь Джомо Кеньятта заключен в тюрьму. Я хорошо знал этого мужественного человека, когда жил в Лондоне. Подобно Неру в Индии и многим другим деятелям колониальных стран, с которыми я подружился в Англии, он мечтал о свободе для своего народа. Неру был заключен в тюрьму в Индии, на долю многих тысяч других выпала такая же судьба. Но через эти тюремные стены пролегла дорога к независимости и власти, и Кеньятта еще продолжит свой путь.
Появился новый Китай — молодой по силе и древний по культуре,— мировая держава с полумиллиардным населением. Китай представляет собой слишком величественный факт, чтобы не признавать его. Однако есть некоторые упрямые государственные деятели в Вашингтоне, которые продолжают утверждать, будто Китай — это лишь тот захолустный островок, где Чан Кай-ши и его стоящая вне закона банда проживают деньги американских налогоплательщиков. А вот соседи подлинного Китая в Азии: народы Индии, Пакистана, Бирмы, Цейлона, Кореи, Вьетнама, Индонезии — видят в нем могучего друга.
Вашингтон может продолжать не признавать Китайскую Народную Республику — Китай действительно очень изменился с тех «добрых старых времен», когда европейцы вывешивали в парках Шанхая таблички с надписью: «Китайцам и собакам вход воспрещен»,— но свободные азиатские и африканские государства, собравшиеся на конференцию в Бандунге, пригласили новый Китай занять ведущее место в их рядах.
Давно пора руководителям негритянского движения по-новому взглянуть на события за рубежом. Нечего, подобно попугаям, вторить испуганным причитаниям вашингтонских чиновников, что Азия и Африка будут «потеряны для свободного мира». Конечно, когда колониальные народы возьмут в свои руки свою землю, свои богатства, некоторым действительно предстоят немалые потери, но что потеряют от этого американские негры? Наша задача — добиться той свободы и того уважения, которых добиваются в эти дни Другие цветные народы…
Да, свободные народы из семьи цветных наций — наши
подлинные друзья, и их крепнущая сила — наша сила!
* * *
Точка зрения, которую я высказывал выше, сложилась не в результате слишком поспешной оценки всех перемен и текущих событий: она основана на мировоззрении, которого я придерживался в продолжение многих лет.
Я остановился в этой главе на тех факторах, которые, по моему убеждению, дают неграм возможность добиться гражданских прав уже сейчас. Но, как мы все хорошо знаем, одной возможности еще недостаточно. Никакая ситуация, сколь бы она ни была благоприятной, сама по себе не разрешает проблемы. «Если нет борьбы,— .учил нас Дуглас,— то нет и прогресса. Власть имущие ничего не уступают без боя. Так было и будет всегда».
…Мы, негры, должны найти в себе силы отбросить все, что нас разделяет, и сплотиться. Наше единство укрепит позиции наших друзей и позволит нам привлечь на нашу сторону много новых союзников. Наше единство ослабит наших врагов, которые уже сознают свою обреченность.
Быть свободными, чувствовать себя равноправными гражданами на прекрасной американской земле, жить без страха, наслаждаться плодами своего труда, открыть перед нашими детьми все дороги — все это не только мечты, которые мы так долго вынашивали в своих сердцах, это наш завтрашний день, дело наших рук.
Наши дети, наш мир
При свете настольной лампы я с радостной улыбкой рассматриваю газетные фотографии наших героев-школьников Литл-Рока. В их ясных торжественных лицах я вижу чудесное знамение времени — знамение, вселяющее светлые мечты и надежды… Вот их имена, имена героев: Элизабет Экфорд, Карлотта Уоллз, Минни Джин Браун, Глория Рэй, Тельма Мазершед, Мельба Пэтилло, Джефферсон Томас, Терренс Роберте и Эрнст Грин. К этому списку можно было бы добавить имена всех других негритянских детей Юга, которые вписали новые страницы в великую эпопею мужества и борьбы за человеческое достоинство. Топот ног негритянских ребятишек, которые уверенно шагают в школу, преодолевая все барьеры дискриминации, слышится все явственней и явственней, он сливается с победным маршем воинства Иисуса Навинаи поступь их сотрясает мир.
Дорогие дети из Литл-Рока! Вы, ваши родители и негры вашей общины наполнили сердца всего негритянского народа радостью и возродили нашу уверенность в том, что мы обретем свободу. Вы гордость и слава нашего народа, и сердце мое поет от теплой и нежной любви к вам. Наша страна не станет действительно великой и прекрасной до тех пор, пока вам и всей молодежи не дадут возможности свободно расти и развиваться, чтобы принести свои силы и талант на алтарь отечества.
Вы наши дети, но весь мир справедливо считает вас своими детьми. Во всем мире люди смотрят на ваши лица и лица тех, кто преследует вас, и они на вашей стороне. Каждый отец, каждая мать хотят, чтобы их дети были такими, как вы, школьники Литл-Рока. Вас благославляют все добрые люди на земле.
Это твои дети, Америка, и ты должна гордиться ими. Мечта Америки — мечта Джефферсона и Линкольна, Эмерсона и Твена — благодаря им обрела новую жизнь. Этих детей нужно заботливо растить, ибо в них не только воплотились надежды и чаяния моего народа, с ними связана судьба демократии в Америке.
…Я отрываю взгляд от стола, смотрю через высокие окна своей комнаты на небо над Гарлемом и задумываюсь еще над одним чудесным знамением нашего времени. Там, высоко в небе, мерцают звезды, с удивлением рассматривая новорожденного младенца Матери-Земли,— маленькая луна, сделанная руками человека, весело летает вокруг Земли. И я снова улыбаюсь от сознания того, что где-то высоко над головой проносится спутник, утверждающий великую истину: нет таких высот, которых не достигло бы человечество! Я думаю о своих друзьях, о людях Советского Союза, руки и мозг которых сотворили это чудо, открывающее человеку безграничные просторы космоса.
Когда было сделано первое колесо, когда была напечатана первая книга, нашлись люди, которые усмотрели в новых изобретениях опасность. И в наше время в нашей стране есть такие зловещие пророки, которые утверждают, что спутники представляют угрозу для Соединенных Штатов. Какая чепуха! Спутники Земли — это триумф всего человечества, новый огромный скачок науки и техники. Они призваны улучшить жизнь всех народов. Может быть, некоторым сторонникам политики «на грани войны», генералам-джингоистам 1 показалось, что сигналы спутника говорят: «Мелкие людишки, забудьте о ваших безумных планах войны!» Что ж, если они поняли сигналы спутника именно так, это только к лучшему.
И умные люди и глупцы не могут не видеть, что на Востоке поднялась новая звезда мира: спутник говорит нам, что войны не должно быть и что народы должны найти путь к мирному сосуществованию, говорит о том, что Соединенные Штаты и Союз Советских Социалистических Республик должны установить дружественные отношения и обеспечить мир во всем мире.
В негритянских газетах, которые лежат на моем столе, я читаю об этих знамениях нашего времени — о маленьком Литл-Роке и маленькой луне. В передовицах и в письмах в редакцию негры пишут о серьезной угрозе миру и человечеству: о расизме. Они клеймят расизм, ибо расизм — враг прогресса человечества. Создание спутника стало возможным благодаря такой системе образования, которая открывает двери учебных заведений для всех национальностей. Негры обвиняют свою страну в том, что она позволила расизму закрыть перед негритянскими детьми дорогу к равному образованию. Это стало препятствием на пути Америки к новым научным достижениям.
Привет тебе, маленький спутник! Миллион благодарностей за то послание, которое получил от тебя мой народ! Я уверен, что ты принесешь нам еще много хорошего.
Мир! Да, это — самое главное. Если будет обеспечен мир, расцветут все народы и расы. Когда Человек отправится в путешествие по дорогам, освещаемым сиянием этих маленьких лун, он взглянет вниз на Мать-Землю и с великой любовью и гордостью за все человечество скажет то, что сказал Шекспир о своей родине: «Это счастливое племя людей, этот маленький мир…»
Думы мои обращаются к выдающемуся поэту нашего времени, чилийскому поэту Пабло Неруде, который в заключительных строках своей эпической поэмы «Да пробудится лесоруб», обращается также и ко мне: …Давайте
Мы думать о земле, стучать Рукою любящей о стол! Я не хочу, чтоб снова кровь Бобы и хлеб наш пропитала И нашу музыку… Хочу я, Чтобы горняк и адвокат, Матрос и девушка простая. И мастер кукольный пошли В кино со мной и чтоб потом Мы пили красное вино! Пришел я в этот мир. чтоб петь И чтобы ты запел со мною!
» Перевод Ф. Кельпна,
Поль Робсон
НА ТОМ Я СТОЮ

 

Журнал Огонек 1958 г