ЦВЕТНЫЕ ПАРУСА

В един из солнечных дней, на которые так щедра природа юга, к нам на тральщик явились три девушки-студентки. Им предстояло проходить у нас практику в течение целого месяца.
Часто ли случается, что на судно попадает девушка? Ведь у нас не пассажирский теплоход, а тральщик, ведущий разведку рыбы.
Девушки пришлись нам по душе.
Одна из них, Зоя, была по-настоящему красива.
Саня, маленькая смуглая дивчина с грозной фамилией Пе-ребейнос, заявила нам откровенно:
— Я ничего не боюсь. А боюсь только пауков и пьяных.
Таким образом, нас в вежливой форме попросили не пить.
А голубоглазая полная Лиля Кожушко ни о чем не просила. Она держалась в тени, но, если нужно было, за словом в карман не лезла.
Народ на море не очень выдержанный: любят здесь выпить по случаю и без случая, пошуметь на берегу, удаль свою показать. У нас на тральщике дисциплина была твердая, а все же нет-нет да и споткнется кто-либо из матросов.
А тут с нашими ребятами стало твориться что-то необъяснимое. Ходят такие тихие. Разговаривают между собой в высшей степени спокойно, чуть ли не на «вы», слов лишних не позволяют.
Моторист Федя Шкода, угловатый ленивый хлопец, злой на язык, стал работать у двигателя в брюках со «стрелками» и белоснежной майке. А на палубе показывался не иначе, как в костюме тонкой шерсти, благоухая одеколоном.
Но самое странное превращение произошло с матросом Костей Зубахиным. Его, статного, с широкой грудью и крепкими руками, природа силой не обидела. Сложением ‘он хоть с кем мог поспорить. Красотой тоже.
Что говорить, у девушек Костя имел успех. Мигни он лю-
бой, и пойдет она за ним, как овечка. Мы-то уж наверное об этом знали.
Поначалу он и с Зоей вел себя так, будто ему все позволено. Но не вышло! Не пошла она за ним, как овечка.
Костя заскучал. По вечерам ходил убийственно трезвый. А в салоне, если только одновременно с нами обедали девушки, он ел красный перец ложками… На глазах у Кости выступали, как сказал наш радист, «слезы праведника, страдающего за веру». Но, тем не менее, он добросовестно разжевывал и глотал огненную приправу.
Зоя хохотала, обнажив белые зубы. Один из них рос чуть наискосок. Неровный, он придавал ее улыбке милое, робкое выражение.
А Костя старался пуще прежнего.
Как-то вечером катался он с девушками на шлюпке и нечаянно упал в воду. Вот когда вволю посмеялись! Костя тоже смеялся. Он вылез на судно, переоделся в чистый костюм и опять свалился со шлюпки. Свалился явно умышленно, чтобы вызвать благосклонный смех девушек.
Отличился и моторист Шкода. Покричав с берега шлюпку и не дождавшись ее, он, как был, в одежде, великолепной ласточкой прыгнул в море. В мае даже в бухте, близ берегов, вода была еще холодноватая. Разумеется, у борта стояли девушки.
—    Скоморохи! — с сердцем сказал наш радист Митя Скворцов.— Ни капельки чувства собственного достоинства!
Зоя метнула на него быстрый взгляд и сразу прикусила губу. Ее подруги тоже перестали смеяться. В самом деле, чудачества ребят были не так уж смешны. Просто они не могли поразить девушек чем-то по-настоящему интересным.
Стояли мы в Керчи. По вечерам ходили в кино, в Зеленый театр, в приморские скверики. И случился у нас однажды спор из-за Лолиты Торрес, героини аргентинского фильма «Возраст любви».
—    Красивая женщина,— сказал Митя Скворцов.— И как поет! Совершенно без напряжения. Голос льется, как соловьиная трель.
—    Она не красивая,— возразила Зоя.— Она привлекательная, ну, симпатичная…
Конечно. Копя поддержал Зою.
—    Что за красавица! — усмехнулся он.— У нее нос не тот… не римский…
—    Да,—сказала Зоя,—красота предполагает правильные черты лица. Античные формы…
Митя не дал ей договорить и с неожиданной запальчивостью возразил:
—    Я понимаю красоту не только как внешнее совершенство. Красота для меня — это, если можно так выразиться, комплекс качеств душевных, физических, качеств ума… Красота не терпит какого-либо изъяна. Иначе какая же это красота?
Мы шли из кино по центральной улице; на нас оглядывались, обходили стороной.
В общем, Зоя опять что-то говорила о правильных чертах лица, и Скворцов, рассердившись, буркнул:
—    Тогда ищите красоту в геометрии.
—    А что ж, Пушкин говорил…
—    Вот-вот! По совету Пушкина.
Зоя обиделась. В этот вечер она не сказала Мите ни слова.
Каково же было наше удивление, когда на следующий день мы встретили Костю, совершенно расстроенного, в городском скверике!
—    Вы знаете, о чем он ей говорил?! — воскликнул Костя с горьким недоумением.
—    Кто, кому?
—    Да Скворцов Зое. Они стояли вот тут, около бассейна с гусем, и он толковал ей о каких-то пупырышках и рыбках. А она слушала, раяинув рот. Даже меня не замечала. А потом говорит, что идет в кино, у нее лишний билет: Лилька, мол, как водится, не пришла. Ну, и предложила Мите компанию…
Не в силах продолжать, Костя растерянно махнул рукой.
—    Он, конечно, пошел? — попытались мы подсказать.
—    В том-то и дело, что не пошел,— ответил Костя.— «Да нет,— говорит,— что-то не хочется». Я вот не пойму, браты: то ли он краб непутевый, то ли воображает о себе много. Такая девка!..
Кто-то из нас сказал:
—    Да, может, потому он и не пошел, что для тебя она «такая девка», а для него обыкновенная девушка, и не обязан же он по первому зову бежать за ней сломя голову!
Кто-то вставил, что Митя женат, что у него сын…
Костя презрительно покривил губы:
—    Мало чего, женат! А где его жена? За тыщу верст?..
Нас заинтересовали пупырышки, о которых говорил Костя.
Мы гурьбой подошли к бассейну. Посредине него в воде были горкой навалены камни. На камнях возвышался цементный гусь. Из его клюва бил фонтан, по его спине, выложенной осколками бутылочного стекла, лилась вода и струйкой сбе-
гала с хвоста. Прилетел воробей и, задрав клювик, торопливо напился.
В бассейне плавали нежнейших расцветок рыбки. А стенки бассейна в самом деле были усеяны серебристыми, розовыми, белеными, белыми пупырышками, похожими на росу. Это было здороВо! Раньше нам не было до этого никакого дела, как не было дела до кислых физиономий львов, придавленных огромной бетонной чашей в скверике поодаль, как не было дела до воробья, прилетевшего к гусю полакомиться пресной водичкой.
Видно, у Мити Скворцова, у этого конопатого радиста-все-внайки, глаза смотрели на мир пристальней, а сердце было помягче, чем у нас. Митино сердце могли трогать все эти пу-стячк’и. И Зоя слушала Митю охотно, даже позабыв обиды.
—    Помяните мое слово,— очень медленно и очень торжественно сказал Костя Зубахин,— я Зойку приручу. Шелковая станет.
Уже по первому впечатлению мы могли сказать, что у Зои Купавиной характер цельный, крейкий, не то что у Костиных случайных подруг, и она не поддастся дешевый чарам нашего корабельного сердцееда. Поэтому кое-кто из нас пожал плечами, а в общем мы промолчали.
Ранним утром, когда мы шли на траверзе Новороссийска, Зоя выбежала на палубу. Она была в просторных брюках из чертовой кожи и в шелковой блузе с закатанными рукавами. Видно, занималась в салоне уборкой.
Девушка взяла ведро со шкертом и вдруг выбросила его против хода судна. Вода мгновенно рванула ведро, и Зоя упала грудью на планшир. Костя, как молния, метнулся к ней, схватил за талию, а свободной рукой удержал шкерт.
Зоя тяжело дышала и с недоумением, не смея поднять, голову, смотрела на свою изодранную до крови руку.
—    Спасибо,— сказала она еле слышно,— чуть не искупалась.
—    Чуть под винт не попала,— поправил ее Костя, напуганный не меньше Зои.— Ведро нужно бросать по ходу судна. Да и нотами нужно крепче упираться.
—    Спасибо тебе, Костя…— взволнованно повторила девушка.
Вечером мы зашли в порт. Не успели как следует закрепить
швартовы, а Костя с Зоей уже были на берегу.
Федя Шкода даже позеленел от досады. Долго он слонялся по судну, пихнул ногой злополучное ведро, оказавшееся на его пути, и вдруг сел на палубу.
—    Д-да! — сказал он коротко, оДним выдохом.—..Теперь Зоя без ума от него. Как же, герой! Спаситель! В кино, должно быть, пошли…
—    Ничуть она не без ума,— возразил кто-то,— просто она из благодарности.
После этого случая девушкам вообще нельзя было подойти к борту с ведром. Лиля Кожушко даже поссорилась с ребятами из-за этого. А Зоя- принимала нашу помощь как должное. И особенно от Кости.
Костя нравился Зое, это была вне сомнений. Ну что ж… Это еще ничего не значило.
Мы не без интереса ваблюд&ли за тем, как девушки переносят качку. Признаться, мы ожидали увидеть самое худшее: Зеленые от слабости лица, подавленное настроение, даже слезы… Мы уже намеревались злорадно упрекнуть их: «Ага, то-то же, не ваше это дело — по морям ходить! Выбирали бы себб профессию поспокойней!»
Не тут-то было! Умные оказались девчата. Они даже к неразрешимой, казалось бы, проблеме морской качки подошли по-научному.
ДГиля Кожушко училась на судостроительном факультете. Она объяснила подружкам-ихтиологам:
—    Самое главное— определить, где на судне находится диаметральная плоскость. Сиди на этой плоскости, и никакой тебя шторм не укачает.
«Диаметральная плоскость», если верить Лиле, была в центре палубы, между кормовой надстройкой и аппаратной гидроакустиков. Качало здесь, в самом деле, меньше.
Девушки собирались на «диаметральной плоскости» и читали свои конспекты, Лиля корпела над чертежами. Слабенькая Саня Перебейнсс, жалобно морща лицо, говорила:
—    Девочки, это ничего, что штормит, но почему небо качается? Раздерганное какое-то небо, а?..
Обычно и Костя старался держаться поближе к «диаметральной плоскости», что-нибудь красил или строгал весла.
Однажды Зоя лукаво сказала, будто не заметив его:
—    Хорошо Костя по ночам поет, когда на вахте стоит! Заслушаешься!
—    Как испанский кабальеро!—прыснула в ладошки Саня.— Только что не под балконом, а над иллюминатором.
—    Хорошо поет! — подтвердила Лиля, и в голосе ее послышался язвительный оттенок.— Да беда, что песни у него длинные.
Зоя покраснела и потупила глаза — серые, большие, опушенные густыми ресницами. Около маленького рта дрогнула маленькая яркая родинка.
Костя перестал петь серенады. В конечном счете соловьиные эти упражнения были ему внове. Он привык действовать решительнее. И лишь понимая, что перед ним не тот «противник», он снизошел до классического, старого, как мир, приема. Ну, и что хорошего? Засмеяли ведь!
Как-тс вечером тральщик лежал в дрейфе на траверзе Сочи. Костя долго стоял с Купавиной возле кубрика. Он смотрел ей в глаза. И она смотрела ему в глаза. Они о чем-то говорили: Костя глуховато и зло, Зоя неторопливо и раздумчиво. А потом она ушла в каюту, и Костя последовал за ней.
А мы все сидели на палубе. В девичью каюту нам не велено было заходить. Так распорядился капитан. Костя нарушил запрет. Понятно, что мы насторожились.
Вскоре из открытого люка донеслись голоса.
—    Уйдите! — сухо сказала Зоя. Резко скрипнули пружины. Наверное, Зоя взобралась на свою верхнюю койку.— Уйдите! Я закричу!
—    Но ты же… ты же… чего ты хочешь? — растерянно и глухо пробормотал Костя.
—    Вот именно,— уже мягче ответила Зоя,— чего ты, Костя, хочешь? Я к тебе отношусь по-дружески. Н-ну, скажу больше: ты мне нравишься… внешне. Я тебе обязана… Ты, конечно, помнишь, о чем я говорю?
—    Пустяки,— пробормотал Костя.
—    Но только, милый, смешной Костя, я тебе не давала повода загонять меня в угол и размахивать руками. У тебя дурные манеры.
Долгое время в каюте стояла тишина. Мы тоже молчали, радуясь тому, что Зоя так «отшила» нашего товарища. Поделом ему!
Наконец в каюте хрипло прозвучало:
—    Ну, ты слазь оттуда. Не подумай, что я такой зверь. Не съем.
—    А кто тебя знает,— со вздохом ответила Зоя, и слышно было, как она спрыгнула с койки,— может, и съешь. Я тебе, знаешь, перестала доверять.
Лиля покачала голоеой и улыбнулась:
—    Зойка чудит. Темпераментный ведь кавалер, столько огня, такая экспрессия — и вот, пожалуйте, отказ!
Мы засмеялись. Ох, эта Лиля была шпилька!
Выходя из каюты, Костя столкнулся с мотористом Шкодой.
—    Что, сорвалось? — вежливо полюбопытствовал Шкода. Костя молча схватил его за отвороты пиджачка и рванул
к себе.
—    Хочешь, морду набью? Запросто, в два счета!
Мы вскочили на ноги. Федя натужно покрутил шеей, сжатой воротником пиджачка.
—    Не сомневаюсь в твоих способностях,— сдавленно сказал он.— Только зачем же бить мне морду?
Костя оттолкнул моториста и пошел прочь.
Лиля храбро крикнула:
—    Спокойной ночи, Костя!
—    Спокойной ночи,— хмуро отозвался тот, хотя мы-то спать еще не собиралисо.
Повернувшись к нам, Лиля заметила:
—    Несомненно, в его мозгу сместились какие-то атомы. Теперь он будет более трезво оценивать вещи и явления. А, Саня? Ты не думаешь?
—    Более трезво… да,— сонно мурлыкнула Саня.— Ребята вот говорят, что он почти перестал пить.
Уже совсем стемнело, стало прохладно. Подошла к нам Зоя, села рядом. Мы укрыли всех девчат одним тулупом (в зимние ночи его надевали вахтенные).
Ласково плескались волны. Море едва угадывалось в сумеречной дымке. Берегов не было видно. Не было ни восхода, ни заката, ни тонов, ни оттенков, и звезды тоже были скрыты низкими невидимыми облаками. Но почему-то было так хорошо от близости моря, от низких облаков, оттого, что не видно берегов, и, наверное, оттого, что рядом девушки…
Митя Скворцов, аккомпанируя себе на гитаре, не пропел, а прочел неизвестные нам стихи, в которых говорилось о таинственных странах, черной деве и цветных парусах.
Он читал глуховато, и слова стихотворения — каждое само по себе — казались монотонными, тягучими. Но они захватили и покорили нас какой-то волнующей внутренней музыкой, заставили сидеть не дыша…
Мы никогда не видели цветных парусов. Мы даже не догадывались, что такие бывают. Да и бывают ли? Но были они или нет — все равно нам их хотелось увидеть.
Зоя стряхнула с плеч жаркий тулуп и села около Мити, на ящике с песком.
—    Прочтите еще что-нибудь, Митя,— попросила она.— Кто это?
—    Я не знаю. Услышал случайно, на одном вечере. И запомнил,— неохотно ответил Скворцов. Читать он больше не стал: не любил, когда его просили.
—    Ну и ладно! — махнул рукой Шкода и деловито предложил.— На камбузе есть компот. Реализуем?
Мы выпили компот. Выбрали и съели сливы, какие получше.
Шкода раздобыл хамсы, редиски и дыню. Он запасся этим добром еще в Керчи. Съели мы хамсу, редиску и дыню.
В ночном этом пиршестве, где поначалу пили компот, а уж затем принялись за хамсу с дыней, было что-то веселое, озор-рое… И нам особенно приятно было, что красивые девушки, московские студентки, не стесняясь, разделил!» бестолковую нашу трапезу. Может, петому они стали нам как-то ближе, понятней.
Долго мы еще смеялись, шутили, и Зоя по-прежнему сидела на ящике с песком, чуть касаясь обнаженной рукой грубого сукна Митиной фланелевки.
Был он невзрачный на вид, наш Митя. С Костей ни в какое сравнение не шел. Но мы любили радиста. Он много знал, с ним приятно было побродить по любому портовому городу или посидеть просто так, молча… Нам казалось, что даже Зоя смотрит на него как-то по-особому, пристальней* что ли, и серьезней…
Проходили дни.
Однажды Зоя стояла на мостике и наблюдал? в бинокль за морем. Пестрый эстонский свитер облегал ее сухощавую фи» гурку, и на воротнике, около смуглой шеи, мерцала круглая брошь из матового серебра. На броши был затейливо вырезай ажурный орнамент. Брошь не шла к пестрому, в чередующих* <;я зеленых и красных узорах свитеру, но она как бы смиряла буйство его красок.
С палубы не было видно Зоиных глаз, закрытых биноклем. Может быть, от бинокля да еще от надменно сжатых губ, от мальчишеских беспорядочкых кудрей лицо девушки приобрело решительность и властность. На мостике стояла уже не Зойка Купавина с четвертого курса рыбного института. Нет, это был адмирал. Открыватель новых земель. Капитан Кук в цветастом свитере.
Но вот бинокль сверкнул линзами над палубой, прошелся по Косте, который плел маты, развесив их на вантах, по выутюженному Феде, отстоявшему свою вахту, и задержался на Мите Скворцове.
Тогда Митя вскинул голову и, щуря на солнце глаза, весело сказал:
— Что вы на меня так смотрите, Зоя? Я же не ставрида на вскиде!
Даже нам на палубе было видно, как запылали щеки Зои. Она — уже не адмирал, а просто Зойка Купавина — не нашлась, что ответить. Только беспомощно улыбнулась. Такая же улыбка тронула ее лицо, когда утром она впервые увидела фотографию сына Скворцова — двухлетнего Жени.
На голове Жени была, нахлобучена громадная мичманка с «крабом», в руках он еле держал бинокль. Надпись на обороте гласила: «Женя-капитан».
—    Вонсан,— сказала Зоя, и веник мягко упал к ее ногам,— у Мити сын! Какой славный малыш!
Губы у девушки дрогнули, и дрогнула родинка около рта. Зоя медленно повернулась и пошла вверх по трапу, задевая носками туфель медные полоски ступенек. И если мы раныйе могли только смутно подозревать, то теперь сомнений не было! Зое не безразличен был наш конопатый радист.
К вечеру разгулялся ветер. Мы повернули в Сочи.
Вверху плыли клочья облаков. Их ломаные, раздерганные края осветило предзакатное солнце, и над нами заполыхали неисчезающие, будто приклеенные к небу молнии. Их отблеск лег на море — темно-синее у горизонта, постепенно выцветающее, почти салатно-галубое у берегов. И море неутомимо погнало к берегу пурпуровые, шафранные, золотистые валы.
Мы входили в порт. Было холодно: пламенная раскраска неба .не согревала. Молнии не жгли.
Не всем сразу удалось сойти на берег. Предстояло кое-что сделай по хозяйству. Из матросов старпом отпустил одного лишь Костю. С ним на волнорез спрыгнули девушки, Федя Шкода и гидроакувгики.
Мы помахали им беретами, они нам тоже помахали, и вскоре шумной ватаги не стало видно за высоко брызжущими волнами прибоя.
Но через несколько минут из облака брызг, повисших над волнорезом, выбежала мокрая, взъерошенная Зоя. Легкое крепдешиновое платье в фантастических цветах облепило ее.
—    Что же вы вернулись? — выйдя из радиорубки, спросил Скворцов.
—    Вот… вернулась,—ответила она, вздрагивая,—Бр-р! Холод какой!..
И лишь когда она вышла на палубу переодетой, в рабочем костюмчике из чертовой кожи, мы узнали истинную причину ее возвращения. Девушка пожаловалась:
—    Ребята обидели нас.
Мы ничего не поняли. Скворцов пожал плечами.
—    То есть?
—    Этот акустик, что с бородой, сказал: «Вот, Костя, ты пойдешь с Зоей, а Саня — с Федей, а Лиля— со мной». Ну, он как будто шутя сказал, девушки засмеялись…— Зоя помолчала и вдруг резко вскинула голову.— А я не хочу, чтобы мной распоряжались вот так .,
Вскоре вернулся Костя с девушками. Шкода и акустики остались на берегу.
Костя был слегка навеселе. Ни на кого не глядя, он прошел в салон и за ужином глотал перец ложками. Но в добровольной этой пытке было не столько привычной потехи, сколько жалкого самоотвержения. Во всяком случае ни Саня, ни Лиля, грустно уткнувшись в тарелки, даже не подумали улыбнуться.
Когда девушки вышли из салона, Лиля сказала подруге:
—    Костя сгорит из-за нее. Должна же Зойка понять в конце концов! И притом в этой глупой истории нет Костиной бины. Акустика черт дернул…
—    Ты, как всегда, язвишь,— нехотя улыбнулась Саня.
—    Нет. Я говорю совершенно серьезно. Костю мне что-то становится жалко.
Месяц подходил к концу. В Сухуми нужно было высадить девушек на берег. Чувствовали мы себя неважно. Они тоже.
Во многом они могли упрекнуть нас. В общем-то, мы были не такими уж деликатными людьми.
Целый месяц девушки резали тупыми ножами рыбу и смотрели, что у нее в желудках. Это была чуть ли не главная Статья их практики. (Впрочем, Лиля рыбой не интересовалась, ее занимали такелаж, шпангоуты, траловые механизмы.) Кроме того, девушки убирали в кубриках и каютах, предоставив нам палубу и медяшки. Они завалили тральщик приторно пахнущими ветвями маслины, и в кубриках у нас благоухало, как в магазинах «ТЭЖЭ».
Девушки пели нам вечерами задорные студенческие песни или играли на гитаре медлительные танцы.
И держали они себя строго. Пожалуй, это последнее обстоятельство вызывало у нас особое к ним уважение.
И даже Костя Зубахин сказал однажды скучным голосом:
—    Надо бы подарить им что-то на память. Такое… морское… чтобы…
И отвел взгляд.
«Такого морского» мы сразу и придумать не смогли. Тогда Костя развил свою мысль:
—    В Сухуми, в старых доках, есть рапана. Она хорошо пойдет на дохлую рыбу. Но придется посидеть.
Рапана! Этот брюхоногий моллюск, тихоокеанский житель, появился в Черном море лет восемь назад и размножился в количествах невероятных. У берегов Кавказа он поел всех мидий и разорил устричные банки. И все-таки достать раковину ра-паны было не так легко. На базаре хорошая раковина стоила денег.
Раковина рапаны была великолепна. Она отливала внутри ослепительно оранжевым, с прожилками цветом. Лучший подарок девушкам трудно было придумать.
Конечно, мы обрадовались предложению Кости. Приготовили подсаки, запаслись рыбой…
Ночью пришли в Сухуми.
Светила полная луна, И наплывала на нее туча. Она шла от Сухуми, закрыв плотным своим шатром половину города, черная, душная… Туча клубилась адово-черным дымом, но казалось, из недр своих она вот-вот вывернет огненные валы — и красный, и купоросно-синий, и серно-желтый… Туча наплывала на бутафорский диск луны всеми немыслимыми красками, какие она в себе таила.
—    Какая тревога в воздухе! Что-то случится,— прошептала Лиля.
—    Вы уедете, вот что случится,— пояснил Скворцов.— По сему случаю в природе разыгрывается мистерия.
Он хотел улыбнуться, но улыбка не получилась. А может, мы просто ее не увидели. Все-таки было темно!
У Зои возбужденно посверкивали глаза.
—    Если бы я могла, я бы сочинила песню,— сказала она,— или стихи. Про эту ночь, про необыкновенную тучу и… и про цветные паруса.
А Саня только вздохнула.
Пошел дождь, крупный, теплый. Там, где свет луны пробивался сквозь тучу или скользил над ней, во тьме внезапно вспыхивали бирюзовые нити дождя. Они казались хрупкими, как стеклярус. Ночь была наполнена шорохом и треском — это ломались, падая в море, копья дождинок.
Девушки убежали в каюту. Но мы остались под дождем. Конечно, на дождь мы не рассчитывали. Но что поделаешь!..
Мы спустили за борт шлюпку. В ней заплескалась вода. Еще днем боцман расковырял пазы, меняя в шлюпке конопатку. Видно, дела до конца он не -довел.
Идти к докам вызвался Костя. Два — три взмаха весел — и его не стало видно: лил дождь.
Мы долго его ожидали. Он пришел часа через два. Шлюпка почти до половины была залита водой.
—    Черт,— сказал Костя, выбросив на палубу подсак,— шлюпка-то течет не на шутку’ Намаялся я с ней!
Он поймал ведро, брошенное нами, и остервенело принялся вычерпывать воду.
А кэк ж6 рапаны? — забеспокоились мы.
Костя ответил не сразу:
—    Рапаны? Какой бес поселил их там… Одну вот кое-как выудил. Дождь…
Мы и сами видели, что дождь. Мог бы не оправдываться.
Скворцов неожиданно потерял свою выдержку.
—    Так дело не пойдет! — сердито заявил он.— Что ж, предложим девчата м жребий тянуть?
Костя молчал. Мы тоже молчали.
—    Вылезай,— сказал Скворцов.— Вылезай, я сам пойду!
—    Впору утонуть,— утрюмо предупредил Костя.— Шлюпка ненадежная.
—    Вылезай, не тяни время! — Скворцов перегнулся, схватил намокшего, скользкого КостАо за шиворот и помог ему взобраться на штормтрап.
Мы не спали всю ночь. Изредка радист мигал нам фонариком. Значит, все в порядке.
Как Митя ловил этих рапан, может, наживку другую приспособил или хитрость какую применил, но только на рассвете взобрался он на борт, раздутый, как бочка. За отворотом его бушлата торчали корявые раковины рапан. Их было несколько — все отборные, крупные.
Митя устало улыбнулся и провел рукой по лицу, стирая дождевые струйки.
Моллюски ни за что не хотели вылезать из уютных раковин. Мы поддевали их вилками и тащили наружу что было силы, но они только слегка растягивались, как резиновые.
—    Постойте,— сказал Федя Шкода.— Тут, я вижу, без механизации не обойтись.
Он принес из машины паяльную лампу и на ее огне почти довел до кипения ведро воды.
Мы бросили рапан в кипяток и уж потом, минут через десять, легко выпотрошили раковины. Но это была только половина дела. Снаружи на раковинах образовались известковые напластования, они обросли водорослями и донными паразитами.
Вот ковда пошла работа! Мы оттирали их стальными щетками, наждачной бумагой, скребли ножами. Затем покрыли лаком. Даже сверху они оказались самой разнообразной расцветки — коричневые, желтые, белые с красной искрой, с прозеленью…
Утром девушки не могли отвести от раковин и от нас восхищенных, благодарных взоров. Конечно, девушки не догадывались, какая беспокойная у нас была ночь. Зачем им об этом знать?!
Прощание было грустным.
Наскоро законопаченная шлюпка низко осела в воде, волны качали ее, и протянутые для пожатия руки девушек то и дело вырывались из наших.
У Зои было растерянное, жалкое лицо; она старалась не смотреть никому в глаза. Лиля хмурилась, сводила к переносице выгоревшие белесые брови. А робкая Саня вдруг заговорила от имени всех:
—    Спасибо вам, товарищ капитан, и вам, товарищи механики, и всем вам, мальчики, спасибо. За ваше внимание, за вашу дружбу!
«Мальчикам» было так, словно они и в самом деле превратились в мальчиков: что-то горячее подступало к горлу, мешало дышать.
Но вот наконец Костя спрыгнул в шлюпку (он был вахтенным) и оттолкнул ее от борта.
Тральщик вздрогнул от рева тифона. Троекратный могучий гудок потряс берега Сухуми. Мы провожали девушек салютом, как провожали бы друзей-мореходов, деливших с нами радости и печали трудного рейса.
Когда Костя вернулся, он сразу же подошел к Скворцову.
—    Купавина велела передать тебе,— начал он официально,— что она ошибалась в том споре… помнишь… о красоте.
—    Ого! Я, правду сказать, не ожидал: она ведь упрямая,— произнес Скворцов, смутившись.
Вдруг он круто повернулся и ушел в рубку.
А Костя всматривался в берег и до белизны в суставах сжал пальцами край планшира.
—    Они плакали! — глухо уронил он.
Плакали… Ничего ведь, в сущности, за эти дни не произошло— ни горького, ни радостного… Почему они плакали? Может, о ком-нибудь из нас: о Косте, о Мите, о веселом мотористе Феде? О нашей дружной компании? Или о цветных парусах, которых так и не увидели?